Книга Арвида Григулиса – Часть вторая

После того как на машину посадили Герцога, она без помех добралась до Гриниеков. Еще издали виден был большой двухэтажный дом, стоявший в нескольких километрах от моря.

Из бесконечных рабочих будней Лейнасар и Вилис попали на бесконечный праздник, из мрака — в свет бенгальских огней, из тягот овина — на беспрерывное пиршество. И какое пиршество!

— Так живут только те, кто мчится на курьерских прямо в ад.

На нижнем этаже во всю глотку орал радиоприемник. На втором — перекрикивали друг друга два или три патефона. Боевики и заунывные песенки доносились даже с сеновала и из ближней бани.

— На таком гулянье я еще не был,— сказал Вилис, выбираясь из машины.

Вилис не ошибался. При других обстоятельствах ни он, ни ему равные и мечтать не могли, чтобы попасть в такое общество. Тут собрался весь цвет латышской буржуазии, иначе говоря — шайка самых отъявленных мошенников. Нижний этаж занимали директора банков, департаментов и разных крупных акционерных обществ. По большей части с семьями. На втором этаже, который называли «небом», обитали почти одни служители культа. На время были забыты разногласия конкурировавших обычно между собой вероисповеданий. Дружба и общие мелкие будничные дрязги сбли-зили священников лютеранской, католической, баптистской церквей и разных сект.

Остальные хозяйственные постройки были забиты представителями более низких сословий. На сеновале ютились деятели разных отраслей искусств, а семья художника Струнке нашла приют в баньке. Сам живо-писец, правда, предпочитал находиться на сеновале, где ему свободнее дышалось. В баньке выпивки все-таки были нормированы. Об этом заботилась супруга художника, у которой был крепкий кулак. Детей и под-!? ростков держали в каретнике, ибо то, что творилось в остальных постройках, превосходило даже самые вольные представления об общественных нормах. Многие прибыли сюда с дорогой мебелью и хозяйственной утварью. Больше всего было роялей разных марок и систем. Поскольку выяснилось, что о переправке тако-го хлама в Швецию не может быть и речи, то все это кучами валялось под навесами. Иногда приезжал ка-кой-нибудь рыбак и за полмешка салаки, несколько ящиков трески, утку или курицу брал столько добра, сколько мог увезти.

Паэгле посоветовал Вилису и Лейнасару еще этой ночью покинуть город и отправиться к родственникам Пиладзиене. Он подробно объяснил, как попасть туда, но посоветовал переночевать в лесу и уже днем разыскать усадьбу. Обо всем он, Паэгле, доложит Доктору.

По кочковатым убранным огородам и по задворкам Паэгле проводил Лейнасара и Вилиса до окраины. Затем скрылся в темноте.

— Всюду одна и та же канитель,— сердился Вилис.

В А кому пожалуешься? — ответил Лейнасар и ускорил шаг.

Взошла луна, и идти стало легче.

Родственники Пиладзиене были люди практичные. Они тоже пускали к себе на хутор приезжих, но не в таком количестве, чтоб те жили друг у друга на головах. Зато те, кого они пускали, сложа руки не сидели. Хозяин каждого приставлял к какому-нибудь делу. Когда выкопали картофель и убрали кормовую свеклу, для постояльцев началась барщина.

С обмолотом озимых задержались. Молотилка, которую ждали, так и не пришла. Но не погибать же урожаю! Об этом даже подумать страшно было. Весь урожай вовремя доставили в овин. В дровах недостатка не было. Немецкие солдаты за самогон еще в августе привезли хозяину «развалившийся» в море плот. Почти весь лес уже успели распилить, и все навесы и пристройки были забиты дровами.

Тирлауку дали тачку, и дрова из поленниц постепенно перевозились в овин. Туда же складывали необмолоченный хлеб.

Овин дымился беспрерывно. Еще с дедовских времен сохранилась часть цепов, часть смастерили теперь. Древние латыши вставали на молотьбу со вторыми петухами. Родственники Пиладзиене так строги не были. Но к пяти утра все уже должны были быть на месте. Затем тащили на ток насушенное в предыдущий день, и цепы начинали свою пляску.

Под утро они встретили крестьянина, который на лошади возвращался в Павилосту из Лиепаи, куда немцы погнали его на работу. Он довез их до Павилосты. Тут они договорились с шофером машины, которая после обеда выезжала в Вентспилс через Кулдигу.

Таким образом, Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн, уехав 19 сентября 1944 года на моторном катере «Гулкие» в Швецию, вечером 11 октября вернулись сушей в Вентспилс. Дважды они пытались оставить эту землю. Дважды эта земля притягивала их обратно.

В Вентспилсе за это время, казалось, ничего не изменилось. Только стало больше замаскированных окон. Раньше воздушные налеты словно обходили город Если кто и закрывал окно какой-нибудь тряпкой, то скорее для того, чтобы с улицы не заглядывали прохожие. По вечерам можно было хорошо передвигаться— на улицах было светло. Теперь стало темнее.

Лейнасар с Вилисом решили отправиться к Тирлау-ку. То и дело спытыкаясь в темноте на неровной мостовод» они чуть было не прошли мимо. Первым спохватился Вилис:

— Притормози, приехали.

Это в самом деле был дом Тирлаука. Но в окнах было темно, внутри — мертвая тишина.

— Должно быть, опять смотался куда-нибудь самогон жрать,— сердился Лейнасар.

— Хотя жена должна дома быть.

Лейнасар вошел в палисадник и постучался в окно. Никаких признаков жизни. Подошел к другому окну — то же самое.

— Тут пахнет чем-то нехорошим,— проворчал Вилис.

— Да, плохая примета,— согласился Лейнасар.

— Но надо же все-таки куда-то на ночь забраться. Решили пойти к начальнику сплавной конторы Юрьяку. Но до Юрьяка они не дошли. Повезло. В более освещенной части улицы они увидели шедшего им навстречу человека. Хотели шмыгнуть в подворотню, но человек показался им знакомым.

— Не Юбочник ли?

Паровоз покатил дальше, а три пассажира постарались как можно скорей исчезнуть с путей. Они пришли на узенькую улочку, по обе стороны которой тянулись огороды.

— Как же вы думаете до Вентспилса добираться? — спросил старик.

— Узкоколейкой до Кулдиги, а дальше как придется,— ответил Вилис.

— На Кулдигу поезд отходит вечером. Куда вы денетесь на день?

— Побродим где-нибудь.

— Ой, молодые люди,— вздохнул старик,— никуда это не годится, вас опять схватят и опять отправят куда-нибудь.

— А что же нам делать? — озабоченно спросил Вилис.

Какое-то время они шли молча.

— Идемте, ребята, ко мне. Отдохнете, а потом вечером с божьей помощью отправитесь дальше.

— Удобно ли это? — спросил Вилис скорее приличия ради.

~ Что Тут неудобного? И какой теперь может быть разговор об удобствах? Неудобства, которые приходится терпеть из-за немцев, не имеют предела.— Старый учитель сердито дернул на спине котомку.

— Я понимаю,— сказал Вилис,— учителю, который за свою жизнь сросся со школой, нелегко томиться без работы.

— Да что о школе говорить! Разве они только одни школы закрыли? Вот и в церкви Анны немцы долгое — Мне всегда так казалось. Лейнасар ничего не ответил.

— Ансис, тебе было страшно?

— В яме?

— Да, — По правде говоря, я не успел по-настоящему испугаться.

— А я не могу сказать, может, было, а может, и не было. Мне один легионер говорил, что страшно только во втором бою. В первом ничего толком не понимаешь. С нами, наверное, было то же самое.

Через некоторое время Вилис опять заговорил:

— Как ты думаешь, этот лиепайский учитель принял бы нас точно так же, если бы знал, кто мы такие на самом деле? ^ Лейнасар остановился:

— Послушай, Вилис, я уже давно хотел сказать тебе: ты слишком много рассуждаешь.

— Но когда человек думает, он и рассуждает.

— Так не думай, кто тебя заставляет! — сердито воскликнул Лейнасар и пошел дальше.

Вилис и Лейнасар торопливо забрались в пустой, темный, грязный и пропахший неподатными запахами товарный вагон. Вилис обшарил весь вагон и, не найдя ничего такого, на что можно было бы сесть, растянулся на полу, неподалеку от открытых дверей. Лейнасар какое-то время простоял, прислонясь к стене, но вскоре улегся рядом с Вилисом.

Машинист не лгал. Через несколько минут прибежал его помощник, и паровоз двинулся.

Еще не рассвело, когда они добрались до Приекуле. И тут все огни были замаскированы, но все же Лейнасар и Вилис не чувствовали себя такими обреченными. На родной стороне даже мрак и тот кажется знакомым.

В Приекуле они простояли около получаса. Затем Вилис услышал голос машиниста:

— Иди скажи «зайцам», что мы отцепляем вагон. Пускай смываются подобру-поздорову.

Помощник подошел к вагону и тихонько крикнул:

— Ребята, давайте вытряхивайтесь, пока фрицы не разнюхали.

Вилис разбудил Лейнасара. От помощника машиниста они узнали, что паровоз сейчас один отправится в. Лиепаю. Вагон останется в Приекуле. Неплохо бы попасть в Лиепаю. Они стали просить, чтобы им позволили поехать дальше, хоть бы на тендере.

Помощник махнул рукой. | — щля кто ночью залезет и найдет вас в углу, мы ни о чем не знаем.

Сидя на резком ветру на куче угля, они пришли к выводу, что самый грязный и вонючий товарный вагон по сравнению с тендером очень удобный и приятный салон. Ночной ветер продувал так, что Вилису казалось, будто он голый. Вокруг все время вились клубы едкого дыма, в лицо били острые крупицы угля. В какой угол тендера они ни забирались, всюду иа&настигал дым, непрерывно валивший из короткой трубы.

Затем они, видимо, надоели хромому, и он показал рукой на дверь. Они решили, что все опасности позади, но надпись на дверях говорила о другом: «Контроль железнодорожных документов».

За этой дверью Вилис и Лейнасар попали в руки немецкого офицера, встретившего их подозрительным взглядом. Лейнасар опять поспешил рассказать старую сказку о «Телефункене», о транспорте станков, присочинив при этом, что их была большая группа и что в Клайпеде, во время воздушного налета, они потеряли ДРУГ друга.

Офицер равнодушно слушал и, казалось, не верил ни одному слову из всего того, что рассказывали эти подозрительные юноши. Но и на сей раз выручил случай. Офицера начала донимать зевота. Чтобь1 изба-виться от сонливости, он встряхнулся. Только теперь он нашел нужным обратить внимание на гдыньскую печать СС и даже бегло взглянуть на разрешение коменданта данцигского вокзала. Офицер еще раз зевнул и с таким же безразличным видом вернул им паспорта:

— Убирайтесь, вас все равно где-нибудь пристрелят.

Обреченные на расстрел, они проворно шмыгнули в дверь с надписью: «Поезд в Ост ланд». За ней опять находилось помещение для ожидания. Но тут не было ни души. Направления, по которому ездили обычно ожидающие тут пассажиры, уже не существовало.

Слоняясь по рельсам и часто спотьхкаясь в темноте, Лейнасар и Вилис заметили вдали свет. Он рос, медленно приближаясь, потом вдруг разделился на две мерцающие точки.

— Ведь это паровоз,— обрадовался Вилис,— давай влезем.

— Если мы будем лезть куда попало, то очень скоро опять окажемся в Цопоте,— сказал Лейнасар.

— Черт ее знает, эту Кретингу. Кругом темно, как в котле с дегтем. Паровозы-призраки появятся в темноте и опять исчезнут.

— Преддверие ада,— проворчал Лейнасар, оступившись.

Однообразный перестук колес сливался с тишиной словно растворяясь в ней. По крайней мере, так казалось Вилису. Он прижался лицом к окну вагона, пытаясь что-то разглядеть. Но ничего не видел, кроме дождя и скользящих мимо теней. Некоторые паровозы шли совсем без огней. Тогда пробегала лишь длинная черная тень. Какое-то время они, видимо, ехали вдоль лиственного леса, ибо вместе с дождем и ветром об окно вагона ударилось несколько покоробившихся листьев. В ночном мраке они тоже были черные.

Но они непременно желтые, они должны быть желтыми, ведь теперь осень. Поэты много пишут о падающих листьях, рисуя образ потерянных мечтаний и надежд. Весной, когда Вилис покидал Ригу, цвели ябло~ ни, Ни о чем таком необыкновенном он не мечтал, но все-таки все было не так, как теперь. Цвели ведь яб-лони. А теперь в окно стучали только дождь и ветер. » И еще бились в стекло опавшие листья. Очень странная была тогда весна, но разве эта осень не более странная? Разве она отмечена только несбывшимися мечтами?

Для очень, очень многих эта осень станет цветущей весной, принесет им новую жизнь. Но почему для него, для Вилиса Кронкална, эта осень только осень и больше ничто? Вилис Кронкалн, почему это так? Почему? Потому, что – ты не знаешь своего места в жизни.

Есть люди, которые знают свое место в жизни, знают и тогда, когда дождь и ветер стучат в окна Они никогда не бывают одиноки. А ты не знал своего места к тогда, когда цвели яблони. Лейнасар спокойно спит. Ему не мешают стучащие в окно вагона дождь, ветер и опавшие листья. Знает ли он свое место в жизни? Кажется, знает. Но только потому» что он боится думать. Если думает, то только в одном направлении. Ладно, пускай я, Вилис Кронкалн, стал осенним листом, который ветер швыряет как хочет. А он, Ансис Лейнасар, разве не осенний лист? Он думает, что нет, но он точно такой же лист. Точно такой! Все, все отщепенцы становятся осенними листьями. Осенью дерево скидывает ненужное. Может быть, точно так же жизнь скинет и Ансиса Лейнасара, и Вилиса Кронкална.

Перед отъездом он зашел попрощаться со своими сожителями. Вилис как раз собирался к хозяйке пропустить свою рюмку ликера. Он не очень благоволил к этому разложившемуся политикану, от которого так и разило эгоизмом. Его приход даже взбесил Вилиса.

Калнинь же, наоборот, был в прекрасном расположении духа.

— Я пришел проститься и пожелать вам всего доброго от себя лично и от имени жены. Господин Лейнасар, наверное, опять у шведского консула? Передайте ему привет от нас и благодарность за оказанную в трудную минуту помощь.

— Значит, вы уезжаете?

— Уезжаем.

— Куда?

— Думаю направиться в Дрезден. У нас пока, слава богу, еще есть друзья в разных концах света.

— Счастливого пути, — Благодарю.

Если бы на этом церемония прощания окончилась, то оба путешественника, наверно, мирно расстались бы и Паул Калнинь ни от кого не услышал бы правды до конца дней своих. Но, к своему несчастью, Калнинь решил на прощанье поговорить обстоятельно.

Он с минутку помялся, затем медленно продолжал, склонив набок голову с белой бородкой:

— Не странно ли, что именно здесь я от знакомых узнал о ваших и вашего друга связях с ЛЦС?

— В нынешнее время чудес так много, что они перестают быть чудесами.

— В связи с этим я, со своей стороны, как исполняющий обязанности президента Латвийского государства, хочу от имени руководства ЛЦС выразить вам и господину Лейнасару благодарность за то, что вы сделали на пользу ЛЦС. Я имею в виду установление связи со Швецией.

— Откуда вам это известно?

— Про двух отважных латышских юношей, прибывших из Швеции, я знал еще в Латвии. Только за все путешествие мне и в голову не приходило, что это вы.

Они искали дачу с явными признаками жизни. Наконец остановились перед окраинным облупившимся домиком, из трубы которого поднималась тонкая струйка дыма. Лейнасар отправился в разведку. Остальные остались на улице.

Когда Лейнасар открыл скрипучую дверь веранды, ему навстречу вышла женщина. У нее были большие глаза и тонко очерченный рот — единственные следы увядшей красоты. Все остальное загубили расплывшиеся с возрастом формы.

Лейнасар поклонился как можно изысканнее и вкрадчиво сказал:

— Поклон вам, уважаемая пани.

Он не ошибся, женщина в самом деле оказалась полькой. При слове «пани» она приветливо заулыбалась. Первая линия окопов была взята. Оставалось продолжать в таком же духе. И Лейнасар продолжал, стараясь изо всех сил. Он рассказал, что вместе с другими приехал из Прибалтики. Там очень неспокойно. Полька заметала, что теперь всюду неспокойно. И раньше в сезон в Цопоте было неспокойно. Но это было совсем другое неспокойство — все было элегантно, обаятельно.

А теперь кругом одни опасности да нищета. Красивые женщины, правда, и тогда подвергались опасностям, но совсем другого рода. Характеристика эпохи сопровождалась глубокими, скорбными вздохами.

Затем Лейнасар рассказал, что они вначале решили поселиться в Польше на продолжительное время и переждать здесь военную бурю. Нет на свете ничего приятнее Польши и поляков. Польское гостеприимство славится на весь мир, как и красота полек. При последних словах Лейнасар отвесил легкий поклон владелице дачи. Но теперь он и его спутники здесь только проездом. Лед быстро таял, и полька вскоре согласилась сдать ненадолго несколько комнат. Только как быть с оплатой? Деньги теперь цены не имеют. Хорошо бы заменить их чем-нибудь более существенным. Лейнасар сказал, что поговорит со своими спутниками, вместе они постараются что-нибудь придумать.

Доктор еще не успел своих разыскать.

На берегу было уже много народу. Несколько повозок. С них сгружали вещи.

Вдали от берега покачивался довольно большой моторный катер.

— Это «Гулбис»,— пояснил Вилис.

Три рыбацких лодки переправляли пассажиров на катер. Рыбаки ругались и поторапливали беженцев, сновавших точно тени вокруг своих узлов. У Вилиса и Лейнасара не было ничего, кроме маленького приемника; им было легче протолкнуться к первой подошедшей к берегу лодке и вскочить в нее.

— Куда лезешь? Горит, а? — проворчал рыбак, но особенно возражать не стал.

— Меня из этой лодки теперь никто не прогонит,— сказал Вилис.

Моторный катер «Гулбис», приняв на борт 52 пассажира, 19 сентября в три часа утра оставил курземское побережье. Это было надежное судно с крытой палубой. В каюте, правда, было очень тесто, но уместились все. Хотя волна убывала, ветер продувал самые толстые пальто. На палубе Вилису и Лейнасару пришлось бы худо.

Паул Калнинь с Кларой сидели где-то впереди. Видимо, все пассажиры знали, что катер раздобыли, главным образом, благодаря Калниню. Поэтому, когда все с трудом разместились, слышны были заботливые замечания:

— А господину Калниню хорошо? Хорошо ли? Удобно ли сударыне?

— Да, да, только бы господину Калниню было хорошо!

Калниню, видимо, было хорошо — никаких претензий не поступало. Только через некоторое время, после довольно продолжительной качки, с того места, где си дел Калнинь, начали доноситься не то стоны, не то вздохи.

— Слышишь, как Клара охает?—не сдержался Лейнасар и шепнул Вилису.