Книга Арвида Григулиса – Часть вторая

Вилис и Лейнасар торопливо забрались в пустой, темный, грязный и пропахший неподатными запахами товарный вагон. Вилис обшарил весь вагон и, не найдя ничего такого, на что можно было бы сесть, растянулся на полу, неподалеку от открытых дверей. Лейнасар какое-то время простоял, прислонясь к стене, но вскоре улегся рядом с Вилисом.

Машинист не лгал. Через несколько минут прибежал его помощник, и паровоз двинулся.

Еще не рассвело, когда они добрались до Приекуле. И тут все огни были замаскированы, но все же Лейнасар и Вилис не чувствовали себя такими обреченными. На родной стороне даже мрак и тот кажется знакомым.

В Приекуле они простояли около получаса. Затем Вилис услышал голос машиниста:

— Иди скажи «зайцам», что мы отцепляем вагон. Пускай смываются подобру-поздорову.

Помощник подошел к вагону и тихонько крикнул:

— Ребята, давайте вытряхивайтесь, пока фрицы не разнюхали.

Вилис разбудил Лейнасара. От помощника машиниста они узнали, что паровоз сейчас один отправится в. Лиепаю. Вагон останется в Приекуле. Неплохо бы попасть в Лиепаю. Они стали просить, чтобы им позволили поехать дальше, хоть бы на тендере.

Помощник махнул рукой. | — щля кто ночью залезет и найдет вас в углу, мы ни о чем не знаем.

Сидя на резком ветру на куче угля, они пришли к выводу, что самый грязный и вонючий товарный вагон по сравнению с тендером очень удобный и приятный салон. Ночной ветер продувал так, что Вилису казалось, будто он голый. Вокруг все время вились клубы едкого дыма, в лицо били острые крупицы угля. В какой угол тендера они ни забирались, всюду иа&настигал дым, непрерывно валивший из короткой трубы.

Тихо пыхтя, медленно подполз и остановился паровоз. К нему был прицеплен один-единственный товара ный вагон.

— Валяй, старик, на станцию, только не пропадай там долго, неохота мне по Литве болтаться,— заговорил кто-то на паровозе по-латышски.

С паровоза спрыгнул человек и скрылся в темноте.

Вилис от радости ткнул Лейнасара кулаком в бок. Лейнасар подошел к паровозу и, вытянув шею, громко крикнул:

—- Вы куда, земляки, путь держите, домой, а?, Из окна высунулась голова:

— Чего вам?

— Нам бы в ту же сторону попасть.

— Покупай билет и поезжай.

— Билет. Как будто в оперу.

— Да, оперы тут нет.

— А нельзя ли как-нибудь договориться?

— Кто же вас сюда, в Литву, погнал? —- Мы Тут не ради удовольствия.

На шауляйском пути вдали показался огонек. На станции зажглись семафоры, и чья-то невидимая рука замахала сигнальным огнем. Поезд приближался быстро. Поднимая шум, пыль и ветер, мимо Кретинги про-мчался смешанньШ состав из товарных и пассажирских вагонов.

— Куда же вы йоедете?— опять завел свое Лейнасар просительным голосом.

— Мы сначала подадимся в Приекуле. А там видно будет.

— А когда? — Сколько вас тут?

— Мы вдвоем. Эй, Вилис, где ты пропал?

— Тут я,— отозвался из темноты Вилис, подойдя к самому паровозу, чтобы машинист увидел его.

— Ну, тогда забирайтесь. — Когда поедете?

— Сейчас.

Наконец они узнали от какого-то железнодорожника-литовца, что в одиннадцать часов на Кретингу еще пойдет состав. Железнодорожник даже показал им, где стоит этот поезд.

В Кретингу поезд прибыл в ту же ночь.

Дорога из Данцига до Кретинги продолжалась трое суток.

К станции поезд подошел без огней. Они вылезли из вагона в черную ночь; казалось, что кругом открытое поле. Может быть, поезд остановился, не дойдя до станции?

Проходя мимо паровоза, Лейнасар спросил машиниста;

— Где. же Кретинга?

— Тут,— резко ответил машинист.

Грохоча котелками, во мрак ушел отряд солдат.

— Может, пойдем за ними? — спросил Вилис.

— Черт знает, куда мы так. зайдем,— отрубил Лейнасар.

Но во мраке, поглотившем солдат, Лейнасар и Вилис наконец заметили полоску света, которая вскоре опять исчезла.

— Там, должно быть, дверь или окно,— решил Лейнасар.

Они наткнулись на какое-то строение. Это был временный вокзал. Опять сверкнула полоса света. Кто-то, видимо, открыл дверь.

— Значит, Кретинга эта все же здесь.— Вилис, облегченно вздыхая, открыл дверь. Вздох его оборвался: железнодорожная охрана проверяла документы. Помещение было до отказа забито стариками, старухами и детьми. Вилис и Лейнасар были тут единственными мо-лодыми мужчинами «Если нас примут за дезертиров, то все наши старания окажутся напрасными»,— решил Вилис, подавая паспорт хромому солдату. Тот проковылял поближе к лампочке, смотрел, смотрел, но так ничего и не понял.

— Документы, документы, документы,— трижды спросил он разными интонациями.

Казалось, что колеса вагона беспрерывно повторяют: скинет. скинет. скинет.

Трудной, очень трудной была для Вилиса Кронкална эта ночь в пути.

Назавтра он, ссылаясь на головную боль, весь день не проронил почти ни слова, сидел забившись в угол вагона. А Лейнасар несколько часов подряд чистил ногти и насвистывал. «Он в самом деле умеет думать только в одном направлении, но такое мышление слепо»,— еще раз заключил Вилис Колеса вагона застыли, и опять поезд стоял на каком-то полустанке, на запасном пути. Дождь лил почти не переставая.

В Клайпеду они приехали в такой же поздний час, как накануне в Кенигсберг. В городе только что был получен приказ об эвакуации. Всем предлагался только один путь — на запад. Об этом сказал Лейнасару и комендант. На станции беспрерывно комплектовались эшелоны. Жандармы согнали сюда толпы людей и бросили их. Многие удирали назад. Иные пытались попасть на эшелоны, шедшие в Германию.

Лейнасар и Вилис слонялись по путям, стараясь разузнать, нет ли все же какой-нибудь возможности добраться до Кретинги. Ведь можно попробовать и без разрешения коменданта — на свой риск. Они увидели двух пожилых немецких солдат, которые не могли оторвать глаз от вагонов, битком набитых свиньями.

— Это единственные в Остланде друзья Германии, едут спасать немецкие желудки,— пошутил один из солдат.

— Если мы не попадем в Кретингу, то окажемся в положении этих свиней,— мрачно сказал Вилис.

— Да, надо попасть в Кретингу,— согласился Лейнасар, и они продолжали поиски.

Однообразный перестук колес сливался с тишиной словно растворяясь в ней. По крайней мере, так казалось Вилису. Он прижался лицом к окну вагона, пытаясь что-то разглядеть. Но ничего не видел, кроме дождя и скользящих мимо теней. Некоторые паровозы шли совсем без огней. Тогда пробегала лишь длинная черная тень. Какое-то время они, видимо, ехали вдоль лиственного леса, ибо вместе с дождем и ветром об окно вагона ударилось несколько покоробившихся листьев. В ночном мраке они тоже были черные.

Но они непременно желтые, они должны быть желтыми, ведь теперь осень. Поэты много пишут о падающих листьях, рисуя образ потерянных мечтаний и надежд. Весной, когда Вилис покидал Ригу, цвели ябло~ ни, Ни о чем таком необыкновенном он не мечтал, но все-таки все было не так, как теперь. Цвели ведь яб-лони. А теперь в окно стучали только дождь и ветер. » И еще бились в стекло опавшие листья. Очень странная была тогда весна, но разве эта осень не более странная? Разве она отмечена только несбывшимися мечтами?

Для очень, очень многих эта осень станет цветущей весной, принесет им новую жизнь. Но почему для него, для Вилиса Кронкална, эта осень только осень и больше ничто? Вилис Кронкалн, почему это так? Почему? Потому, что – ты не знаешь своего места в жизни.

Есть люди, которые знают свое место в жизни, знают и тогда, когда дождь и ветер стучат в окна Они никогда не бывают одиноки. А ты не знал своего места к тогда, когда цвели яблони. Лейнасар спокойно спит. Ему не мешают стучащие в окно вагона дождь, ветер и опавшие листья. Знает ли он свое место в жизни? Кажется, знает. Но только потому» что он боится думать. Если думает, то только в одном направлении. Ладно, пускай я, Вилис Кронкалн, стал осенним листом, который ветер швыряет как хочет. А он, Ансис Лейнасар, разве не осенний лист? Он думает, что нет, но он точно такой же лист. Точно такой! Все, все отщепенцы становятся осенними листьями. Осенью дерево скидывает ненужное. Может быть, точно так же жизнь скинет и Ансиса Лейнасара, и Вилиса Кронкална.

Поздно вечером они въехали в Кенигсберг. Только что тут кончился очередной налет советской авиации, горели целые кварталы. Вокзал был полон немцев, все они носились как безумные. Только какой-то толстый старик, в утренних туфлях и с откормленной таксой на руках, неподвижно стоял на месте и читал молитву. Комендант вокзала метался в панике вместе со всеми. Несколько раз он пропадал в толпе, никого не слушая. Наконец Лейнасар начал бегать рысцой за ним и, бес-прерывно повторяя «Телефункен», «Телефункен», в конце концов добился того, что комендант все же выслушал его и выдал разрешение на дальнейший проезд.

Ища поезд на Клайпеду, Вилис и Лейнасар почувствовали себя плохо. Усилившийся ветер обдавал территорию станции жаром горящих кварталов. Наконец Лейнасар и Кронкалн нашли то, чего искали. Они сели в совершенно пустой вагон. Его освещал лишь свет едва заметной синей лампочки в углу и отблеск горящего города. Когда поезд тронулся, полил дождь. В окно застучали тяжелые капли. Поезд удалялся от горящего города, погружаясь в полный мрак. Лейнасар растянулся на скамейке и закрыл лицо шапкой. Вилис продолжал бодрствовать, его опять охватило чувство полного одиночества и покинутости, которое преследовало со дня возвращения из Швеции.

Скайдынь посетовал, что ему, наверно, придется остаться до вечера. Про обратный путь ему было все известно. Надо двигаться на Кенигсберг, затем на Клайпеду. Билеты еще продают, но на расстояние не больше пятидесяти километров, и в каждом случае — только с разрешения коменданта.

Как раз это и хотел узнать Лейнасар, и он поспешил избавиться от старого знакомого.

Комендант станции, заросший щетиной, с воспаленными от бессонницы глазами, в помятом мундире, небрежно выслушал Лейнасара: они, сотрудники «Теле-функена», сопровождали до Данцига заводское оборудование, теперь им надо отправиться назад, чтобы вывезти еще кое-что из районов, находящихся под угрозой. Комендант взглянул на их документы с печатями ОС и швырнул на стол две заранее приготовленные записки. Вилис и Лейнасар битых четыре часа простояли у билетной кассы, где их обслужила удивленная немка — в сторону Кенигсберга, видимо, билеты покупались редко.

Всю дорогу, почти до самой Клайпеды, они ехали в полупустых вагонах поездов, шедших без всякого расписания. Движение на железной дороге регулировалось станционными комендантами по особым распоряжениям. Среди пассажиров были железнодорожники, редкие штатские и небольшие группки военных. На некоторых станциях приходилось простаивать целый день. Лейнасар с Вилисом держались в стороне от остальных пассажиров, не вступая ни с кем в разговоры. Разрешение данцигского коменданта, а также разрешения комендантов других станций открывали медленный и нудный путь.

Лейнасар и Вилис почти не разговаривали между собой. И на станциях, из вагонов, в которых они томились на запасных путях, и в дороге они видели бесконечные вереницы составов, мчавшихся в сторону Германии.

Большая часть ее ринулась в сторону Германии. Наконец, надо было серьезно подумать и об укреплении самой Германии. Эшелон за эшелоном непрерывным потоком шли на запад. Катились вереницы вагонов с орудиями, подбитыми и недобитыми танками, санитарные поезда с ранеными, воинские составы. В этой откатывавшейся волне уже ничего не напоминало той лихости, с какой она в 1941 году рвалась на восток. Каждое колесо вагона выстукивало безжалостный приговор истории: игра проиграна. игра проиграна.

Но и это еще не полностью характеризовало немецкое отступление. Немецкие захватчики не были бы в полной мере немецкими захватчиками, если бы отказались от грабежа. Грабили, когда наступали, и грабили теперь, удирая. В неосвещенных вагонах, под охраной эсэсовцев, вывозились награбленные в музеях и частных квартирах ценности. Заводскими станками, в ящиках и без них, были набиты товарные вагоны и платформы. Но это было еще не все. В некоторых эшелонах почти не было людей, В вагонах мычали коровы, похрапывая, били копытами лошади, визжали свиньи, в деревянных ящиках, забранных проволочными сетками, барахталась птица. Жадность ко всему, нажитому другими народами, не позволяла ничего оставлять в стране, из которой они бежали.

Во всей этой кутерьме, пусть не так быстро и под меньшей охраной, двигалось гражданское население.

Здесь было много фашистских прислужников. Но были и закрытые вагоны, в которых везли схваченных на улицах, в лесах и на большаках ни в чем не повинных людей.

Так генерал Курелис стал командиром основанного Еккельном военного формирования. Так появились «курелисовцы», или официально—группа Рижского айзсаргского полка генерала Курелиса.

И остальной штат штаба подбирал Упелниек. Это были политически никчемные лица, их уделом была «черная» работа.

После успешных операций в Литве советские танковые соединения в конце июля стремительно ворвались в немецкий тыл, 28 июля начался штурм Елгавы.

В 3.30 утра на шоссе Елгава — Мейтене появились первые советские танки В немецком гарнизоне поднялся переполох—появление танков было внезапным и неожиданным. Немцы приступили к систематическому разрушению Елгавы. Выгоняя мирное население, они взрывали дом за домом, постройку за постройкой, А что не взорвали немцы, погибло затем в боях. Древняя столица Курляндии превратилась в черное нагромождение руин и развалин.

29 июля советские танкисты выгнали немцев из Елгавы, а уже 30 июля заняли Тукумс и достигли Рижского залива у Кемери. Видземе — центральная часть Латвии и Рига были окружены.

В Риге началась паника. Те, кто, братаясь с оккупантами, испачкал свои руки в крови народа, трепетали от ужаса. Преданная фашистам печать извергала потоки бредовой клеветы на Советскую Армию и советский строй. Газета «Тевия» сообщала, например, о том, что советские солдаты при помощи металлических труб и зажженной пакли вгоняют в тела женщин живых мышей. Мало было таких, кто верил этой стряпне немецких приспешников, но кое-кто терял рассудок от страха.

Простые труженики отвечали на эту клевету посвоему. Рабочие на заводах организовывали акты саботажа. Они закапывали в землю или прятали станки, а вагоны, присланные немцами для эвакуации промышленного оборудования, загружали ящиками с песком и железным ломом. По ночам люди прислушивались к нарастающему гулу и грохоту войны и считали часы, оставшиеся до освобождения. Крестьяне угоняли скот в леса, чтобы уберечь его от оккупантов.