Книга Арвида Григулиса – Часть вторая

Под утро они встретили крестьянина, который на лошади возвращался в Павилосту из Лиепаи, куда немцы погнали его на работу. Он довез их до Павилосты. Тут они договорились с шофером машины, которая после обеда выезжала в Вентспилс через Кулдигу.

Таким образом, Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн, уехав 19 сентября 1944 года на моторном катере «Гулкие» в Швецию, вечером 11 октября вернулись сушей в Вентспилс. Дважды они пытались оставить эту землю. Дважды эта земля притягивала их обратно.

В Вентспилсе за это время, казалось, ничего не изменилось. Только стало больше замаскированных окон. Раньше воздушные налеты словно обходили город Если кто и закрывал окно какой-нибудь тряпкой, то скорее для того, чтобы с улицы не заглядывали прохожие. По вечерам можно было хорошо передвигаться— на улицах было светло. Теперь стало темнее.

Лейнасар с Вилисом решили отправиться к Тирлау-ку. То и дело спытыкаясь в темноте на неровной мостовод» они чуть было не прошли мимо. Первым спохватился Вилис:

— Притормози, приехали.

Это в самом деле был дом Тирлаука. Но в окнах было темно, внутри — мертвая тишина.

— Должно быть, опять смотался куда-нибудь самогон жрать,— сердился Лейнасар.

— Хотя жена должна дома быть.

Лейнасар вошел в палисадник и постучался в окно. Никаких признаков жизни. Подошел к другому окну — то же самое.

— Тут пахнет чем-то нехорошим,— проворчал Вилис.

— Да, плохая примета,— согласился Лейнасар.

— Но надо же все-таки куда-то на ночь забраться. Решили пойти к начальнику сплавной конторы Юрьяку. Но до Юрьяка они не дошли. Повезло. В более освещенной части улицы они увидели шедшего им навстречу человека. Хотели шмыгнуть в подворотню, но человек показался им знакомым.

— Не Юбочник ли?

Медленно и вяло брезжил рассвет. Неторопливо наступало туманное октябрьское утро, еще более сырое, чем ночь. Мрак таял. Уже можно было различить бежавшие мимо дома, деревья, колодезные журавли на дворах. Вилис взглянул на Лейнасара и рассмеялся. Вид Вилиса, в свою очередь, развеселил Лейнасара.

— Да, теперь мы вполне можем наняться в трубо чисты,— сказал он и попытался немного вытереть лицо, но еще больше размазал грязь.

На одном полустанке, где паровоз ненадолго остановился, они соскочили с тендера и, бегая вокруг него, немного согрелись. Тут у них появился еще один спутник. Это был какой-то знакомый машиниста, из Лиепаи. Старик невысокого роста, в очках с металлической оправой, лицо его заросло редкой седой щетиной. То, что пальто его когда-то было синего цвета, угадывалось только по более темным местам около швов. На спине у старика была набитая чем-то котомка, сделанная из старого мешка и веревок.

Лейнасар рассказал старику, что их увезли в Германию на работы. Оттуда им удалось удрать и разными путями вернуться в Литву. И вот они наконец попали в Латвию. Из Лиепаи они попытаются перебраться в Вентспилс.

Старик, в свою очередь, сообщил, что он бывший учитель, теперь уже несколько лет без работы; еще в первый год оккупации немцы устроили в его школе госпиталь. Зарабатывает тем, что плетет корзины, мастерит всякие туеса и лукошки. Ездил в дальнюю волость, чтобы добыть кое-какие продукты. Ему повезло: достал несколько буханок хлеба, немного мяса и капусты. С провизией в Лиепае худо.

Вскоре оба уснули крепким сном с твердой верой во всемогущество шведского консула.

На другое утро они узнали от Калниня, что шведский консул находится в Данциге. На полупустом цопотском рынке Вилису за чулки дали немалую пачку марок. И тут никто не дорожил фашистской валютой.

Уже в обед они были в Данциге. В городе кишело, как в неводе. По переполненным улицам спешили взволнованные люди в штатском и военном. Какое огромное значение имели эти немногие километры, отделявшие Цопот от Данцига! Такие странности возможны только в дикой военной сутолоке, когда крутом все рушится.

Без всякого труда они быстро разыскали шведское консульство. Прилизанному сотруднику они объяснили, что прибыли из Стокгольма и хотят видеть консула Сотрудник попросил подождать и исчез. Вилис и Лейнасар принялись перелистывать разноцветные каталоги и проспекты пароходных компаний. Перелистывать пришлось долго. Прилизанный сотрудник вернулся нескоро. Кругом было очень тихо, только где-то за стенкой стрекотала пишущая машинка — быстро-быстро, захлебывалась на минутку и стрекотала снова. Машинка выстукивала песню бизнесменов. Она пела о том, что для торгаша война такая же сделка, как любая другая, только повыгодней. Она пела о том, что шведская сталь, которую ввозили в Германию, несла горе и стоила жизни множеству людей. Она пела о том, что где-то есть женщины и девушки, которые ценою горя и крови других приобретают роскошные наряды и нежатся на морских курортах, где слышны залпы не пушек, а праздничных фейерверков.

Забегали и на остальных судах. Пассажиров «Гулбиса» недвусмысленными жестами и окриками погнали вниз, под вторую палубу. Короткого морского боя они не видели. Только по тому, как содрогался корпус корабля, по гулким выстрелам и взрывам бомб, они могли понять, что самый легкомысленный страховой агент за их жизнь теперь не дал бы и ломаного гроша.

Они даже не видели, как все это началось. На северо-востоке в небе появились две черные точечки, которые быстро увеличивались. На судне услышали мощный гул. Два советских бомбардировщика атаковали фашистские корабли. По самолетам открыли огонь из всех орудий. Самолеты сбросили бомбы, потом, пикируя, застрочили из пулеметов. Бомбы упали в воду, взметнув в воздух огромные водяные столбы.

Воздушный налет продолжался всего лишь несколько минут. Самолеты набрали высоту и повернули назад.

Когда Лейнасар поднялся на палубу, команда судна убирала троих убитых, санитары уносили раненых.

Один из матросов рубил разбитую воздушной волной шлюпку, швыряя за борт щепки.

И с других судов привезли несколько десятков раненых.

После этого истребитель с пассажирами «Гулбиса» переменил курс Часы проходили в ожидании и неведении. Наступил вечер. Прошла ночь. Приближалось холодное, туманное и темное утро. Судно вошло в чужой, незнакомый порт.

В разговорах матросов слышно было слово «Готентафен». Значит, они вошли в Гдыню.

— Вот тебе и Швеция,— вздохнул Вилис.

— Говорят, польки красивы,— добавил Лейнасар.

— Думаешь, умереть рядом с красивой полькой легче?

— Очень может быть.

Но умирать никому не пришлось. Офицер приказал собрать вещи. Вилис опять не мог избавиться от коричневого чемодана. Владелец чемодана так и не объявлялся. В этой кутерьме трудно было установить, кто что потерял.

Часов около десяти катер вдруг остановился. Большинство пассажиров проснулось. В каюте было почти светло. Открыл глаза и Вилис, и первая его забота была о девушке. От удивления он разинул рот» Вчерашнюю красотку словно подменили. К плечу Вилиса жалась помятая женщина, которую ни один трезвый мужчина, не мог счесть молодой. По щекам тянулись полосы — пот размыл пудру. Нос был другого цвета, чем щеки.

На ресницах висели комочки туши, на подбородке виднелись багровые подтеки губной помады, от морской сырости прелестные кудри превратились в конский хвост.

У Вилиса был такой несчастный вид, что Лейнасар расхохотался. Какой-то старик, сидевший за ним, видимо богатый крестьянин, наклонившись к Лейнасару, шепнул:

— Умеют же они штукатуриться! Вчера вечером больше восемнадцати не дал бы, а сегодня утром — все сорок. Если, братец, хочешь знать, как женщина на самом деле выглядит, так ты сперва ее разок-другой в море окуни.

Вилис, видимо, услышал это — он попробовал немного отодвинуться. Женщина заворочалась и проснулась. Она сразу отвернулась от Вилиса — в руках появилась пудреница — и быстро и умело замахала тонким благоухающим платочком.

Не прошло и пяти минут, как Вилису опять улыбалась молодая девушка, хоть и не такая привлекательная, как вчера, но все же вполне приемлемая. Сразу, с ходу отреставрировать все детали ей не удалось.

Но тот не слышал его. Ему неожиданно привалило счастье. Ночью он помог перебраться из рыбацкой лодки на катер какой-то очень шустрой и смазливой девице. Несмотря на темноту, он сразу оценил ее прелести, Вилис очень соскучился по женскому обществу и теперь пристал к ней как репей. Он не отходил от девицы ни на шаг. Теперь они сидели рядышком, крепко-крепко прижавшись друг к дружке. Тут все жались один к другому, но Лейнасар мог поспорить, что Вилис и девушка так льнут друг к дружке не из-за тесноты. Вскоре девушка задремала, опустив кудрявую головку Вилису на плечо. Он даже не решался шелохнуться или кашлянуть.

Почти все дремали. В темноте кто-то давился кашлем. Неминуемо приближалась морская болезнь.

— Женушка, у тебя в сумке еще остались кислые яблоки? — шептал кто-то поблизости.

Затем раздались другие приглушенные голоса:

— Бернгард! Бернгард!

— Что такое?

— Электрический утюг ты положил?

— Ой, наверно, на комоде забыл.

— Так и думала, растяпа этакий!

— В Швеции что — утюгов нет?

— А деньги? Вот всегда, как сама не присмотрю, так все прахом идет.

— Так что же ты не смотрела? — Голос Бернгарда стал раздражительным.

— Мне всюду одной поспевать? Ох, за какие это грехи бог наказал меня таким мужем? — вздохнула женщина и замолчала.

Настало утро. Те, кого не выворачивало наизнанку, продолжали дремать. Дремал и Вилис со своей красоткой, дремал и Лейнасар. Каюта пропиталась противным кислым запахом.

Почти никто не призадумался: зачем едет, почему оставляет курземский берег? Кое у кого и были на то свои основания, как, например, у Паула и Клары Кал ниней. Но большинство случайно оказалось в этом паническом потоке. Их охватил психоз толпы.

Наступает осень.

— Наступит осень, найдется и одежда. Поняли?

— Ладно, поехали в Вентспилс.

На другое утро Лейнасар и Вилис расстались с крапской сметаной. Лейнасар взял с собой только обе рации и портативный приемник.

Проезжая мимо Риги, он еще раз проклял Упелниека за то, что тот не разрешил забежать на квартиру.

16 сентября, когда освободили Кокнесе, «курелисовцы» оставили хутор «Робежи». Был чудесный день, как и вся осень 1944 года. По указанию Бккельна временным местом расположения «курелисовцев» стала Страздская основная школа в 17 километрах от Тукумса.

Последовавшие события, до самого освобождения Риги, развивались весьма стремительно.

19 сентября в 22 часа Москва именем Родины салютовала двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырех орудий героическим войскам Третьего Прибалтийского фронта, прорвавшим оборону противника и освободившим Валку. Часом позже, в 23 часа, из двухсот двадцати четырех орудий — героическим войскам Первого Прибалтийского фронта, прорвавшим оборону немцев и освободившим Яунелгаву, Бауску, Вецмуйжу и Кекаву.

Советская Армия подошла к воротам Риги.

Эхо торжественных залпов прокатилось над миром.

В редкие минуты передышек между боями эти залпы благоговейно слушали латышские гвардейцы под Лиепкалне, слушал весь латышский народ. Но эти же залпы вселяли отчаяние и ужас в тех, кто предал родину и обагрил руки народной кровью. Трепетали и те, кто был обманут предателями. В латышских передачах из Москвы все мощнее звучали грозные слова:

«Смерть немецким оккупантам! » Новых успехов добились и войска Ленинградского фронта. 22 сентября они освободили Таллин, 23 сентября—Пярну и Виланде. В тот же день войска Третьего Прибалтийского фронта вошли в Валмиеру. 26 сентября были вырваны из лап немецких фашистов Айнава, Салацгрива, Алоя и Лимбажи. В конце сентября уже было завершено освобождение всей Советской Эстонии, кроме островов Сааремаа и Даго. Ожесточенные бои шли под Елгавой.

Боже, твой мир горит! » В овине песня впечатления не произвела. Может быть, потому что вся велосипедная рота помчалась к Даугаве. Кто-то пустил слух, что там купается группа пригнанных на станцию Скривери «подстилок» — так в народе называли «блицмеделс» — немецких связисток.

Дома остался только какой-то пожилой айзсарг. Практичный крестьянин, он самодельными осиновыми гвоздиками приколачивал отвалившуюся от сапога подошву. Услышав крик «Мир горит! », он быстро натянул недочиненный сапог и кинулся вон из сарая. Убедившись, что нигде не горит, сплюнул и вернулся к своему занятию.

Однажды вечером Упелниек вызвал к себе Лейнасара, — Роби, красные подходят к Кокнесе, нам надо исчезнуть.

— Исчезнем.

— Задача наших боевых подразделений—находиться поближе к Риге, чтобы в нужную минуту выступить. Поняли?

— Понял.

— Тогда, может быть, мы будем под Тукумсом.

Поняли?

— Понял.

— Ни вы, ни Толстяк в официальных списках группы не числитесь. Вы борцы-под-поль-щи-ки.

— Знаю, — Возможно, что в Курземе мы, по крайней мере временно, будем находиться вместе с немецкими войсками, и там поддерживать связь со Швецией нельзя Судет.

Лейнасар молчал.

— Я договорился с руководством ЛЦС: вы перейдете в распоряжение руководящих деятелей ЛЦС в Вентспилсе. Не исключено, что именно Вентспилс превратится в центр ЛЦС. Почему? Это вы поймете потом.

— Когда надо исчезнуть?

— Завтра утром на Крапский молочный пункт прибудет грузовик ЛЦС и доставит вас в Курземе.

— В Риге мы не остановимся?

— Нет.

— Жаль.

— Что значит—жаль? Борцу может быть жаль только родины. Поняли?

— Приблизительно.

— Почему вы хотите остановиться в Риге?

— Хотел захватить на квартире теплую одежду.

Съев третье яйцо и выпив чашку кофе, генерал встал. На этом завтрак кончился.

Лейнасару и Вилису только в первое утро довелось присутствовать на этом семейном завтраке. Упелниек поместил их в каретнике, и там они взялись за свои рации. К ним прикомандировали еще одного помощника—радиста Озола. Кормились они вместе с велосипедистами, а постель устроили себе в санях, стоявших без дела в углу каретника в ожидании зимы.

В первые два дня вызвать Швецию не удалось. Потом, ночью, все же наладили долгожданную связь. Лейнасар получил приказание первое донесение передать на следующий день.

Упелниек очень обрадовался. О» сразу же составил и зашифровал текст донесения. Лейнасар передал донесение, и ему вскоре ответили. Ответ был краток. Расшифровав текст, Упелниек пришел в ярость. Позже Лейнасар от Грегора узнал, что радировали шведы. Они в самом деле были очень лаконичны: «Перестаньте дурачиться. Доносите о военных действиях к оборонительных рубежах немцев! » — О чем же Лилия доложил шведам?

— Доложил, что латышский народ готов в любую минуту начать «борьбу за свободу».

Упелниек понимал, чего от него хотят шведы, но где ему взять данные об оборонительных сооружениях и боевых операциях немцев? Самому разъезжать и собирать сведения? Но у него есть дела поважней.

мурашки, куда приятней в Латышском обществе, где под утро можно было отстегнуть верхнюю пуговицу на мундире и спеть лихую латышскую песенку. Еккельн это разрешал. Он ведь был «другом латышей».

Держа в руках «жезл полковника полиции», Вейде не забывал и старых друзей. Когда из генеральной да – ) рекции торговли уволили бывшего шефа Вейде—капитана Упелниека, Вейде назначил его начальником Сигулдского полицейского участка. Вначале для Вейде в этом была и своя выгода: неофициальные наезды в Сигулду в небольших веселых компаниях. Упелниек раскупоривал бутылки и заботился о том, чтобы у каждого было свое развлечение. Иногда, уже после того как компании разъезжались, Вейде оставался еще на несколько дней в Сигулде и вместе с Улелниеком « опохмелялся ».

В одну из таких интимных минут, когда у оккупантов уже горели под йогами земля, Упелшек стал вдруг прощупывать Вейде; что он собирается делать, когда немцев разобьют?

— Ты думаешь» что их все-таки разобьют? — Вейде взглянул на Упелниска опухшими глазами.

— Да тут и думать-то нечего.

— Да, видимо, все же разобьют,—согласился Вейде и о яростью опрокинул свой стакан водки,—Черт подери! А ты?

— Мне-то что? У меня еще вое впереди,—бросил Упелшек, — Вот как? Послушай, что у тебя там было с этим Чаксте?

— С каким Чаксте?

— Не прикидывайся! Не заступись я за тебя, ты теперь был бы там же, где он.

Кристап Упелниек молчал.

— Чего уставился в стену?

— Взгляды Черчилля тебе известны?

— Я взглядами врагов не интересуюсь.

~ Неправильно делаешь. В руках Черчилля сегодня ключи от будущего всего мира.

— Ну, в таком случае раскрой это будущее.

— Черчилль открыто декларировал, что после разгрома Германии и Японии война еще не закончится.