Книга Арвида Григулиса – Часть вторая

Лейнасар обвел внимательным взглядом стоявших на дороге парней и решил, что они, наверно, и есть себрисовские ребята.

На обочине дороги стоял человек. Легковая машина затормозила. Человек перепрыгнул через канаву и побежал в лес. Затем он вернулся с двумя чемоданами. Из легковой машины вылез Тирлаук и взял у него че-моданы. Видно было, что в чемоданах что-то ценное, ибо Тирлаук обращался с ними, как с сырыми яйцами.

Самого владельца чемоданов все же в легковую машину не взяли. Тирлаук показал ему на грузовик.

— Ведь это Герцог Екаб!.— воскликнул Паэгле.

О Герцоге Екабе Лейнасар уже слышал. Его ждали еще «курелисовцы» в Скривери, потом о нем были разговоры перед поездкой «Гулбиса». Но Герцог не появлялся. Наконец «знаменитость» эта все же всплыла, вылезла из отцовского хутора «Зелени» в Рундале. Видимо, Герцога Екаба тоже соблазнила перспектива перебраться на. шведский берег. Лейнасар знал, что этот хваленый радист был Карлисом Аринем, в прошлом плававшим на пароходе «Герцог Екаб», Оттуда была и его кличка.

Герцог Екаб чуть ли не бегом кинулся к машине и ловко перемахнул через ее борт.

— Морская сноровка,— заключил Лейнасар. Аринь сначала поздоровался с Паэгле, затем с остальными. Лейнасар поближе рассмотрел своего наиболее серьезного конкурента. Ариню было лет сорок. Рослый, крепкого сложения, волосы темные, голова как-то странно склонена набок, почти детская улыбка.

Лейнасар также знал о его похождениях на судне «Герцог Екаб». В 1940 году, когда в Латвии установилась советская власть, «Герцог Екаб» находился в каком-то перуанском порту. Там он мог бы спокойно уйти от советской власти, но команда судна не была настроена националистически. Матросы поддержали советскую власть и подняли бунт. Они обратились в Советское консульство за помощью, и судно в конце концов вернули в Латвию. Когда началась война, судовой радист исчез и только теперь появился снова.

Если кто из постояльцев начинал слишком роптать и заикался об уходе, на лице отчаявшегося хозяина возникали морщины, казалось — сейчас он расплачется:

— Ой, милый человек, хорошо ли это будет? По мне, вы можете идти. Я ведь вас только по доброте своей держу. Но шуцманам не нравится, если кругом чересчур много людей болтается. Мой племянник частенько заглядывает ко мне, справляется, живут ли все чинно и мирно.

Этого было достаточно, чтобы никто никуда не уходил.

Лейнасара и Вилиса поместили в самом овине. По вечерам, когда все расходились, они должны были следить за тем, чтобы большая печь топилась, по крайней мере, до десяти или одиннадцати. Из огромной печи клубами валил дым, поднимавшийся к колосникам. Все помещение было полно едкого дыма. Его не было только над самым глинобитным полом. Чтобы дым не ел глаза, Лейнасар и Вилис передвигались ползком. Более или менее терпимо было в яме, у самого устья печи. Но тут опять же стояла такая жара, что приходилось скидывать рубаху.

— Теперь я понимаю, почему в народных песнях овин обычно сравнивают с адом,— жаловался Вилис, и от дыма по его закоптевшим щекам катились слезы.

— Да, мы попали в лапы к живодеру,—соглашался Лейнасар, страдавший не меньше Вилиса.— Единственная надежда на то, что нас скоро отсюда отзовут.

Но и эта надежда пока не сбывалась. Целую неделю ими никто не интересовался. 14 октября, все еще не привыкшие к ужасам овина, они узнали, что днем раньше немцы выгнаны из Риги; Об этом сообщил Тирлаук.

— И это все? — спросил Лейнасар.

— Разве мало?

— А надежды «курелисовцев» на волнения, а помощь иностранных держав? А все планы ЛЦС?

— Надо ждать. Все будет.

— Когда на горе рак свистнет!—вставил Вилис. Падение Риги хозяина не удручило. Он продолжал распоряжаться. Наконец Тирлаук не стерпел:

— Разве не надо бы бросить всю эту ерунду и хоть добрый самогон сварить?

— Пока латыш шевелится и крышка на гробу еще не приколочена, он работает,— пропищал хозяин, не пускаясь в дальнейшие разговоры.

— Чужими руками! — крикнул ему вслед Тирлаук, но хозяин попросту не расслышал этого.

Под утро они встретили крестьянина, который на лошади возвращался в Павилосту из Лиепаи, куда немцы погнали его на работу. Он довез их до Павилосты. Тут они договорились с шофером машины, которая после обеда выезжала в Вентспилс через Кулдигу.

Таким образом, Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн, уехав 19 сентября 1944 года на моторном катере «Гулкие» в Швецию, вечером 11 октября вернулись сушей в Вентспилс. Дважды они пытались оставить эту землю. Дважды эта земля притягивала их обратно.

В Вентспилсе за это время, казалось, ничего не изменилось. Только стало больше замаскированных окон. Раньше воздушные налеты словно обходили город Если кто и закрывал окно какой-нибудь тряпкой, то скорее для того, чтобы с улицы не заглядывали прохожие. По вечерам можно было хорошо передвигаться— на улицах было светло. Теперь стало темнее.

Лейнасар с Вилисом решили отправиться к Тирлау-ку. То и дело спытыкаясь в темноте на неровной мостовод» они чуть было не прошли мимо. Первым спохватился Вилис:

— Притормози, приехали.

Это в самом деле был дом Тирлаука. Но в окнах было темно, внутри — мертвая тишина.

— Должно быть, опять смотался куда-нибудь самогон жрать,— сердился Лейнасар.

— Хотя жена должна дома быть.

Лейнасар вошел в палисадник и постучался в окно. Никаких признаков жизни. Подошел к другому окну — то же самое.

— Тут пахнет чем-то нехорошим,— проворчал Вилис.

— Да, плохая примета,— согласился Лейнасар.

— Но надо же все-таки куда-то на ночь забраться. Решили пойти к начальнику сплавной конторы Юрьяку. Но до Юрьяка они не дошли. Повезло. В более освещенной части улицы они увидели шедшего им навстречу человека. Хотели шмыгнуть в подворотню, но человек показался им знакомым.

— Не Юбочник ли?

Паровоз покатил дальше, а три пассажира постарались как можно скорей исчезнуть с путей. Они пришли на узенькую улочку, по обе стороны которой тянулись огороды.

— Как же вы думаете до Вентспилса добираться? — спросил старик.

— Узкоколейкой до Кулдиги, а дальше как придется,— ответил Вилис.

— На Кулдигу поезд отходит вечером. Куда вы денетесь на день?

— Побродим где-нибудь.

— Ой, молодые люди,— вздохнул старик,— никуда это не годится, вас опять схватят и опять отправят куда-нибудь.

— А что же нам делать? — озабоченно спросил Вилис.

Какое-то время они шли молча.

— Идемте, ребята, ко мне. Отдохнете, а потом вечером с божьей помощью отправитесь дальше.

— Удобно ли это? — спросил Вилис скорее приличия ради.

~ Что Тут неудобного? И какой теперь может быть разговор об удобствах? Неудобства, которые приходится терпеть из-за немцев, не имеют предела.— Старый учитель сердито дернул на спине котомку.

— Я понимаю,— сказал Вилис,— учителю, который за свою жизнь сросся со школой, нелегко томиться без работы.

— Да что о школе говорить! Разве они только одни школы закрыли? Вот и в церкви Анны немцы долгое — Мне всегда так казалось. Лейнасар ничего не ответил.

— Ансис, тебе было страшно?

— В яме?

— Да, — По правде говоря, я не успел по-настоящему испугаться.

— А я не могу сказать, может, было, а может, и не было. Мне один легионер говорил, что страшно только во втором бою. В первом ничего толком не понимаешь. С нами, наверное, было то же самое.

Через некоторое время Вилис опять заговорил:

— Как ты думаешь, этот лиепайский учитель принял бы нас точно так же, если бы знал, кто мы такие на самом деле? ^ Лейнасар остановился:

— Послушай, Вилис, я уже давно хотел сказать тебе: ты слишком много рассуждаешь.

— Но когда человек думает, он и рассуждает.

— Так не думай, кто тебя заставляет! — сердито воскликнул Лейнасар и пошел дальше.

При словах старика о хлебе и мясе у Вилиса потекли слюнки. Старик, видимо, заметил это. Он сочувственно взглянул на юношей, и на его грустном, оттененном заботами лице появилась добрая, отеческая улыбка. Он снял котомку, развязал ее и, не доставая оттуда буханку, отрезал два изрядных ломтя.

— Возьмите, пожалуйста,— сказал он и подал каждому по ломтю.

Вилис отвернулся. В горле словно застряло что-то острое, режущее. Они выманили у этого бедного человека хлеб. Он верит, что они бежали из немецкого лагеря. Если бы он знал, кто они на самом деле,— так стал бы он разве делить с ними добытый с таким трудом кусок хлеба?

— Пожалуйста, возьмите,— повторил старик. Державшая ломоть костлявая, коричневая от загара рука дрожала.

— Бери! — резко крикнул Лейнасар.

Вилис понял, что не взять нельзя, и взял. Он стал есть, медленно отламывая черный пахучий хлеб. Но и самый вкусный хлеб иногда может показаться горьким.

Подошел машинист и помог старику взобраться на тендер. Поехали. Солнце уже поднялось довольно высоко. Туман рассеялся, наступил пригожий день 10 октября.

Вот уже показались домишки лиепайского пригорода. Паровоз петлял по разветвленной сети рельсов, которая все ширилась. Затем он ненадолго остановился. Помощник машиниста взобрался на тендер. Он помог старику снять мешок.

— Дальше лучше идти пешком. Мы уже в Лиепае.

Тихо пыхтя, медленно подполз и остановился паровоз. К нему был прицеплен один-единственный товара ный вагон.

— Валяй, старик, на станцию, только не пропадай там долго, неохота мне по Литве болтаться,— заговорил кто-то на паровозе по-латышски.

С паровоза спрыгнул человек и скрылся в темноте.

Вилис от радости ткнул Лейнасара кулаком в бок. Лейнасар подошел к паровозу и, вытянув шею, громко крикнул:

—- Вы куда, земляки, путь держите, домой, а?, Из окна высунулась голова:

— Чего вам?

— Нам бы в ту же сторону попасть.

— Покупай билет и поезжай.

— Билет. Как будто в оперу.

— Да, оперы тут нет.

— А нельзя ли как-нибудь договориться?

— Кто же вас сюда, в Литву, погнал? —- Мы Тут не ради удовольствия.

На шауляйском пути вдали показался огонек. На станции зажглись семафоры, и чья-то невидимая рука замахала сигнальным огнем. Поезд приближался быстро. Поднимая шум, пыль и ветер, мимо Кретинги про-мчался смешанньШ состав из товарных и пассажирских вагонов.

— Куда же вы йоедете?— опять завел свое Лейнасар просительным голосом.

— Мы сначала подадимся в Приекуле. А там видно будет.

— А когда? — Сколько вас тут?

— Мы вдвоем. Эй, Вилис, где ты пропал?

— Тут я,— отозвался из темноты Вилис, подойдя к самому паровозу, чтобы машинист увидел его.

— Ну, тогда забирайтесь. — Когда поедете?

— Сейчас.

Хотя президенту государства следовало бы знать и это.

С Вилиса было довольно.

— Оттого что вы выдаете себя за президента государства, нам ни жарко ни холодно.

— Но, молодой человек, я не выдаю себя, это факт.

— Само ваше государство—никакой не факт.

— Но оно было и будет.

— Быть-то было, но будет ли — это еще вилами по воде писано.

— Как вы, будучи членом ЛЦС, можете сомневаться в цели, за которую мы боремся?

— Вы «боретесь»?!

— Борьба имеет разные формы.

— Форма вашей борьбы — жить на чужой счет, а конечная ее цель — та же.

— Ну, знаете!.

— Не беспокойтесь. Об этом говорят факты.

— Какие? Какие факты?

— Возьмем самые близкие. Мы помогли вам перебраться сюда. Вы пожили тут за наш счет и теперь уезжаете по сравнительно надежному пути в Дрезден, а оттуда в Швейцарию, и вы даже не соизволили поинтересоваться нашей судьбой.

— Мы и сами точно не знаем, попадем ли в Швейцарию,— оправдывался Калнинь.

— Вы попадете!

— А может быть, мы и не поедем в Швейцарию.

— Попадете. У вас там в банке швейцарские франки. Не бросите же вы их. Без вас Бруно1 навряд ли доберется до них.

— Какие швейцарские франки? Нет у меня никаких франков!

— Почему вы лжете? У вас вклады во многих за граничных банках. И в швейцарском. Думаете, что мы не знаем, что именно такие, как вы, не очень-то верят в какое-то Латвийское государство, за которое вы, красиво выражаясь, боретесь, не верят в латышский народ.

— Это ложь! Это пропаганда! Коммунистическая пропаганда! — Калнинь наконец вышел из себя.

— Пропаганда? Вы желаете так называемые факты? Пожалуйста! У меня такое свойство: я годами помню всякие мелочи. Хорошо помню, как Ульманис, совершив свой переворот, для отвода глаз слегка потормошил и вас. А что айзсарги нашли в вашей квартире?

И опять же с этим подыханием. Когда я конфирмовался, пастор говорил, что после смерти человек продолжает жить на небесах. А какая же там может быть жизнь, если кости твои остаются тут? А если и живешь, то получается, что поездка на небеса — это вроде поездки в Швецию. Одна часть уезжает, ее тут уже нет, а другая продолжает жить. Часы все равно продолжают скрипеть и бить. Яблоки все равно сыплются с деревьев.

— А ты хочешь, чтобы жизнь остановилась вместе с тобой?

— Те, которые уезжают, этого хотели бы. Но из> этого, наверно, ничего не выйдет.

Озол поднял голову.

— Послушай, дыхни!

— Ошибаешься, я не пил.

— Тогда не болтай.

Вилис сел на покрытую полосатым одеялом кровать.

Такие одеяла выглядят очень старомодными. Должно быть, потому, что латышские крестьянки ткали их так еще несколько сот лет назад. Основа серая, а в определенных местах серый цвет сменяют полосы трех-четырех цветов. Именно такие одеяла ткала и мать Вилиса, крестьянка Апской округи. Только полосы у них были немного другого цвета.

Вилис растянулся на кровати и ощутил под щекой приятно мягкую подушку. Она так и приглашала отдохнуть, но Вилис никак не мог успокоиться.

— Послушай, Озол!

— Сеанс болтовни еще не окончен?

— Окончен, я только хотел знать, в самом ли деле в этой чертовой штуке все так тихо?

—На, послушай.

— Принципиально такую дрянь к ушам не подношу.

— Так какого же черта тебя радистом зачислили?

— Может, потому и зачислили.

— Иди, иди, послушай. Не пожалеешь.

— Давай разок, для пробы можно.

После подписания документа Паул Калнинь достал белоснежный носовой платок и вытер влажные руки.

Теперь со спокойной совестью можно было подаваться в кусты.

На том же заседании составили дополнительный протокол, в который записали, что на пост министрапрезидента следует пригласить Константина Чаксте, если это позволит историческая обстановка, в противном случае—сенатора Минтаута Чаксте.

Минтаут Чаксте в заседании не участвовал. Но, когда ему стало известно содержание дополнительного протокола, его прошиб холодный пот. Для него это было равносильно смертному приговору. Разве недостаточно было Константина? До той минуты, пока он не ступил на шведскую землю, ему по ночам мерещилась виселица. Эта бумага укоротила его жизнь по крайней мере на десять лет.

Труднее всего было найти человека, который взял бы на себя опасные обязанности резидента и остался бы в Латвии «до последнего». Но в конце концов нашелся и такой.

Директор исторического музея, доктор исторических и философских наук Валдае Гинтер добровольно предложил свои услуги. Он сам придумал себе кличку — «Доктор». Ему тоже хотелось войти в историю.

Готовясь к эвакуации, Паул Калнинь и другие столпы ЛЦС укладывали свои чемоданы. Их дорога тоже шла через Вентсшетс. Сюда перебрался и Доктор.

Храбрость — вещь хорошая, но в народе говорят: «На бога надейся, а сам не плошай».

Из лидеров ЛЦС один только представитель Креетьянекого союза генеральный директор сельского хозяйства агроном Я. Андерсон остался пока в Риге. Он решил, что надежнее держаться вместе с немцами.

Как-никак солиднее.

Командованию немецких войск в Курземе вскоре стало известно обо всем, что делалось в группе «курелисовцев». От Еккельна потребовали ее ликвидации.

Он обещал навести порядок и лично прибыл в штаб группы. От Курелиса, Упелниека и Павулана он потребовал, чтобы за короткий срок группа была сокращена до трехсот человек. Остальных следовало откомандировать в легион.

После отъезда Еккельна Курелис сказал Упелниеку:

— Капитан Упелниек, надо будет отдать приказание, чтобы хоть легионеры вернулись в свои части.

На это Упелниек ответил:

— Только через мой труп.

Штаб главного командования не очень надеялся на обещания Еккельна и на всякий случай приказал 10 ноября одному пехотному полку, одному батальону СД и одной танковой роте окружить широким кольцом район расположения «курелисовцев».

11 ноября Еккельн вместе с Хазельманом и несколькими провожатыми еще раз явились в штаб «курелисовцев», чтобы окончательно договориться о численном составе группы.

После долгих переговоров решили, что «курелисовцы» должны сократить свои силы до пятисот человек.

Остальные передаются в распоряжение Еккельна для организации внутренней безопасности. Упелниек усту пил. Однако в тот же день судьбу «курелисовцев» решил случай.

Еккельн по дороге из штаба «курелисовцев» попал в затор. Чтобы выяснить, в чем дело, и энергично ликвидировать создавшуюся пробку, спихнув, если потребуется, в канаву несколько повозок или машин, он вылез из своего автомобиля. И вдруг он увидел в сутолоке свой «Хорх», который украли у него при отступлении из Риги. Сдержав свой гнев, Еккельн поручил адъютанту узнать, кто едет в «Хорхе». Адъютант выяснил, что едут офицеры-«курелисовцы».