Книга Арвида Григулиса – Часть вторая

Сам хозяин за цеп не брался. Тирлаук утверждал, что это из-за штанов. Никто не мог понять, на чем они все-таки держатся: обычно они сползали так низко, что большой бугристый живот закрывался лишь грязной рубахой. Казалось, стоит хозяину неудачно нагнуться, и он запутается в своих штанах. Тирлаук все надеялся на это. Хоть поиздеваться бы над кровопийцей. Но Тирлаук этого так и не дождался.

озяину почему-то никто не перечил, хотя он ни-когда даже не ругался, да и вообще не умел повышать голоса. Глотка, видимо, была не так устроена. Он только пищал, точно мышь, и когда что-нибудь делали йе так, как ему хотелось, в писке его слышалось отчаяние. Голос становился слезливым.

Если кто небрежно обращался с хлебом, старик пищал:

— Латыши, милые, что же это вы? Народ так бедует, так бедует, а вы последние крохи по ветру пустить хотите.

После обеда прибирали солому, веяли зерно и тащили мякину на сеновал. Затем надо было ссыпать зерно в мешки и везти его в клеть. Это тоже делалось по строго установленной процедуре. Сперва зерно сыпали в большую окованную железом меру, а уже оттуда по мешкам. Каждая мера отмечалась палочкой в потрепанной записной книжке.

Когда на току было прибрано, хозяин говорил, сколько натаскать в овин на завтра. Постояльцы клали на колосники не больше, чем предстояло на следующий день обмолотить, растапливали печь. Тем временем хозяин с хозяйкой хлопотали в клети. В этих случаях никому не разрешалось туда и близко подходить. Однажды Тирлаук все же подсмотрел, что они там делают.

— Они прячут зерно,— сообщил он.— В клети остается только часть обмолота.

От этого никому легче не стало.

Паровоз покатил дальше, а три пассажира постарались как можно скорей исчезнуть с путей. Они пришли на узенькую улочку, по обе стороны которой тянулись огороды.

— Как же вы думаете до Вентспилса добираться? — спросил старик.

— Узкоколейкой до Кулдиги, а дальше как придется,— ответил Вилис.

— На Кулдигу поезд отходит вечером. Куда вы денетесь на день?

— Побродим где-нибудь.

— Ой, молодые люди,— вздохнул старик,— никуда это не годится, вас опять схватят и опять отправят куда-нибудь.

— А что же нам делать? — озабоченно спросил Вилис.

Какое-то время они шли молча.

— Идемте, ребята, ко мне. Отдохнете, а потом вечером с божьей помощью отправитесь дальше.

— Удобно ли это? — спросил Вилис скорее приличия ради.

~ Что Тут неудобного? И какой теперь может быть разговор об удобствах? Неудобства, которые приходится терпеть из-за немцев, не имеют предела.— Старый учитель сердито дернул на спине котомку.

— Я понимаю,— сказал Вилис,— учителю, который за свою жизнь сросся со школой, нелегко томиться без работы.

— Да что о школе говорить! Разве они только одни школы закрыли? Вот и в церкви Анны немцы долгое — Мне всегда так казалось. Лейнасар ничего не ответил.

— Ансис, тебе было страшно?

— В яме?

— Да, — По правде говоря, я не успел по-настоящему испугаться.

— А я не могу сказать, может, было, а может, и не было. Мне один легионер говорил, что страшно только во втором бою. В первом ничего толком не понимаешь. С нами, наверное, было то же самое.

Через некоторое время Вилис опять заговорил:

— Как ты думаешь, этот лиепайский учитель принял бы нас точно так же, если бы знал, кто мы такие на самом деле? ^ Лейнасар остановился:

— Послушай, Вилис, я уже давно хотел сказать тебе: ты слишком много рассуждаешь.

— Но когда человек думает, он и рассуждает.

— Так не думай, кто тебя заставляет! — сердито воскликнул Лейнасар и пошел дальше.

При словах старика о хлебе и мясе у Вилиса потекли слюнки. Старик, видимо, заметил это. Он сочувственно взглянул на юношей, и на его грустном, оттененном заботами лице появилась добрая, отеческая улыбка. Он снял котомку, развязал ее и, не доставая оттуда буханку, отрезал два изрядных ломтя.

— Возьмите, пожалуйста,— сказал он и подал каждому по ломтю.

Вилис отвернулся. В горле словно застряло что-то острое, режущее. Они выманили у этого бедного человека хлеб. Он верит, что они бежали из немецкого лагеря. Если бы он знал, кто они на самом деле,— так стал бы он разве делить с ними добытый с таким трудом кусок хлеба?

— Пожалуйста, возьмите,— повторил старик. Державшая ломоть костлявая, коричневая от загара рука дрожала.

— Бери! — резко крикнул Лейнасар.

Вилис понял, что не взять нельзя, и взял. Он стал есть, медленно отламывая черный пахучий хлеб. Но и самый вкусный хлеб иногда может показаться горьким.

Подошел машинист и помог старику взобраться на тендер. Поехали. Солнце уже поднялось довольно высоко. Туман рассеялся, наступил пригожий день 10 октября.

Вот уже показались домишки лиепайского пригорода. Паровоз петлял по разветвленной сети рельсов, которая все ширилась. Затем он ненадолго остановился. Помощник машиниста взобрался на тендер. Он помог старику снять мешок.

— Дальше лучше идти пешком. Мы уже в Лиепае.

Медленно и вяло брезжил рассвет. Неторопливо наступало туманное октябрьское утро, еще более сырое, чем ночь. Мрак таял. Уже можно было различить бежавшие мимо дома, деревья, колодезные журавли на дворах. Вилис взглянул на Лейнасара и рассмеялся. Вид Вилиса, в свою очередь, развеселил Лейнасара.

— Да, теперь мы вполне можем наняться в трубо чисты,— сказал он и попытался немного вытереть лицо, но еще больше размазал грязь.

На одном полустанке, где паровоз ненадолго остановился, они соскочили с тендера и, бегая вокруг него, немного согрелись. Тут у них появился еще один спутник. Это был какой-то знакомый машиниста, из Лиепаи. Старик невысокого роста, в очках с металлической оправой, лицо его заросло редкой седой щетиной. То, что пальто его когда-то было синего цвета, угадывалось только по более темным местам около швов. На спине у старика была набитая чем-то котомка, сделанная из старого мешка и веревок.

Лейнасар рассказал старику, что их увезли в Германию на работы. Оттуда им удалось удрать и разными путями вернуться в Литву. И вот они наконец попали в Латвию. Из Лиепаи они попытаются перебраться в Вентспилс.

Старик, в свою очередь, сообщил, что он бывший учитель, теперь уже несколько лет без работы; еще в первый год оккупации немцы устроили в его школе госпиталь. Зарабатывает тем, что плетет корзины, мастерит всякие туеса и лукошки. Ездил в дальнюю волость, чтобы добыть кое-какие продукты. Ему повезло: достал несколько буханок хлеба, немного мяса и капусты. С провизией в Лиепае худо.

Тихо пыхтя, медленно подполз и остановился паровоз. К нему был прицеплен один-единственный товара ный вагон.

— Валяй, старик, на станцию, только не пропадай там долго, неохота мне по Литве болтаться,— заговорил кто-то на паровозе по-латышски.

С паровоза спрыгнул человек и скрылся в темноте.

Вилис от радости ткнул Лейнасара кулаком в бок. Лейнасар подошел к паровозу и, вытянув шею, громко крикнул:

—- Вы куда, земляки, путь держите, домой, а?, Из окна высунулась голова:

— Чего вам?

— Нам бы в ту же сторону попасть.

— Покупай билет и поезжай.

— Билет. Как будто в оперу.

— Да, оперы тут нет.

— А нельзя ли как-нибудь договориться?

— Кто же вас сюда, в Литву, погнал? —- Мы Тут не ради удовольствия.

На шауляйском пути вдали показался огонек. На станции зажглись семафоры, и чья-то невидимая рука замахала сигнальным огнем. Поезд приближался быстро. Поднимая шум, пыль и ветер, мимо Кретинги про-мчался смешанньШ состав из товарных и пассажирских вагонов.

— Куда же вы йоедете?— опять завел свое Лейнасар просительным голосом.

— Мы сначала подадимся в Приекуле. А там видно будет.

— А когда? — Сколько вас тут?

— Мы вдвоем. Эй, Вилис, где ты пропал?

— Тут я,— отозвался из темноты Вилис, подойдя к самому паровозу, чтобы машинист увидел его.

— Ну, тогда забирайтесь. — Когда поедете?

— Сейчас.

Наконец они узнали от какого-то железнодорожника-литовца, что в одиннадцать часов на Кретингу еще пойдет состав. Железнодорожник даже показал им, где стоит этот поезд.

В Кретингу поезд прибыл в ту же ночь.

Дорога из Данцига до Кретинги продолжалась трое суток.

К станции поезд подошел без огней. Они вылезли из вагона в черную ночь; казалось, что кругом открытое поле. Может быть, поезд остановился, не дойдя до станции?

Проходя мимо паровоза, Лейнасар спросил машиниста;

— Где. же Кретинга?

— Тут,— резко ответил машинист.

Грохоча котелками, во мрак ушел отряд солдат.

— Может, пойдем за ними? — спросил Вилис.

— Черт знает, куда мы так. зайдем,— отрубил Лейнасар.

Но во мраке, поглотившем солдат, Лейнасар и Вилис наконец заметили полоску света, которая вскоре опять исчезла.

— Там, должно быть, дверь или окно,— решил Лейнасар.

Они наткнулись на какое-то строение. Это был временный вокзал. Опять сверкнула полоса света. Кто-то, видимо, открыл дверь.

— Значит, Кретинга эта все же здесь.— Вилис, облегченно вздыхая, открыл дверь. Вздох его оборвался: железнодорожная охрана проверяла документы. Помещение было до отказа забито стариками, старухами и детьми. Вилис и Лейнасар были тут единственными мо-лодыми мужчинами «Если нас примут за дезертиров, то все наши старания окажутся напрасными»,— решил Вилис, подавая паспорт хромому солдату. Тот проковылял поближе к лампочке, смотрел, смотрел, но так ничего и не понял.

— Документы, документы, документы,— трижды спросил он разными интонациями.

Поздно вечером они въехали в Кенигсберг. Только что тут кончился очередной налет советской авиации, горели целые кварталы. Вокзал был полон немцев, все они носились как безумные. Только какой-то толстый старик, в утренних туфлях и с откормленной таксой на руках, неподвижно стоял на месте и читал молитву. Комендант вокзала метался в панике вместе со всеми. Несколько раз он пропадал в толпе, никого не слушая. Наконец Лейнасар начал бегать рысцой за ним и, бес-прерывно повторяя «Телефункен», «Телефункен», в конце концов добился того, что комендант все же выслушал его и выдал разрешение на дальнейший проезд.

Ища поезд на Клайпеду, Вилис и Лейнасар почувствовали себя плохо. Усилившийся ветер обдавал территорию станции жаром горящих кварталов. Наконец Лейнасар и Кронкалн нашли то, чего искали. Они сели в совершенно пустой вагон. Его освещал лишь свет едва заметной синей лампочки в углу и отблеск горящего города. Когда поезд тронулся, полил дождь. В окно застучали тяжелые капли. Поезд удалялся от горящего города, погружаясь в полный мрак. Лейнасар растянулся на скамейке и закрыл лицо шапкой. Вилис продолжал бодрствовать, его опять охватило чувство полного одиночества и покинутости, которое преследовало со дня возвращения из Швеции.

Лейнасар и Вилис вылили свои порции на землю.

Недалеко от них на роскошных чемоданах сидели Паул Калнинь и его супруга. Калнинь вертел в руках жестяную прсуду, не зная, что с ней делать. Видимо, у него сразу не хватило духу поступить точно так же. Ободренный дерзостью обоих парней, он последовал их примеру. Затем он пристально всмотрелся в юношей и, словно на что-то решившись, подошел к ним.

— Здравствуйте,— сказал он, и под белыми усами сверкнули золотые зубы.

Вилис взглянул на него исподлобья и ничего не ответил. Лейнасар что-то пробурчал.

— Вы думаете оставаться тут?

— Мы не овцы, чтобы так просто пойти на убой,— ответил Вилис.

— Вы собираетесь оставить лагерь?

— Да, мы смоемся, пока еще не вздумали охранять нас.

— Может, возьмете нас с собой? Знаете, чемоданы порою становятся очень тяжелыми.

«Лиса остается лисой»,— решил про себя Вилис и взглянул на Лейнасара. Тот, в свою очередь, посмотрел на чемоданы, потом на Калниней и решил, что эти старики, если нужно, вполне способны тащить их. Он уже хотел было послать Калниней ко всем чертям, но передумал, решив, что в этих условиях они, возможно, скорее, чем он с Вилисом, найдут угол, где приткнуться.

Старики, наверное, бывали тут и раньше. У этих деятелей знакомые во всех концах света.

— Что вы посоветовали бы? — спросил Лейнасар.

Часов около десяти катер вдруг остановился. Большинство пассажиров проснулось. В каюте было почти светло. Открыл глаза и Вилис, и первая его забота была о девушке. От удивления он разинул рот» Вчерашнюю красотку словно подменили. К плечу Вилиса жалась помятая женщина, которую ни один трезвый мужчина, не мог счесть молодой. По щекам тянулись полосы — пот размыл пудру. Нос был другого цвета, чем щеки.

На ресницах висели комочки туши, на подбородке виднелись багровые подтеки губной помады, от морской сырости прелестные кудри превратились в конский хвост.

У Вилиса был такой несчастный вид, что Лейнасар расхохотался. Какой-то старик, сидевший за ним, видимо богатый крестьянин, наклонившись к Лейнасару, шепнул:

— Умеют же они штукатуриться! Вчера вечером больше восемнадцати не дал бы, а сегодня утром — все сорок. Если, братец, хочешь знать, как женщина на самом деле выглядит, так ты сперва ее разок-другой в море окуни.

Вилис, видимо, услышал это — он попробовал немного отодвинуться. Женщина заворочалась и проснулась. Она сразу отвернулась от Вилиса — в руках появилась пудреница — и быстро и умело замахала тонким благоухающим платочком.

Не прошло и пяти минут, как Вилису опять улыбалась молодая девушка, хоть и не такая привлекательная, как вчера, но все же вполне приемлемая. Сразу, с ходу отреставрировать все детали ей не удалось.