Книга Арвида Григулиса – Часть вторая

Лейнасар обвел внимательным взглядом стоявших на дороге парней и решил, что они, наверно, и есть себрисовские ребята.

На обочине дороги стоял человек. Легковая машина затормозила. Человек перепрыгнул через канаву и побежал в лес. Затем он вернулся с двумя чемоданами. Из легковой машины вылез Тирлаук и взял у него че-моданы. Видно было, что в чемоданах что-то ценное, ибо Тирлаук обращался с ними, как с сырыми яйцами.

Самого владельца чемоданов все же в легковую машину не взяли. Тирлаук показал ему на грузовик.

— Ведь это Герцог Екаб!.— воскликнул Паэгле.

О Герцоге Екабе Лейнасар уже слышал. Его ждали еще «курелисовцы» в Скривери, потом о нем были разговоры перед поездкой «Гулбиса». Но Герцог не появлялся. Наконец «знаменитость» эта все же всплыла, вылезла из отцовского хутора «Зелени» в Рундале. Видимо, Герцога Екаба тоже соблазнила перспектива перебраться на. шведский берег. Лейнасар знал, что этот хваленый радист был Карлисом Аринем, в прошлом плававшим на пароходе «Герцог Екаб», Оттуда была и его кличка.

Герцог Екаб чуть ли не бегом кинулся к машине и ловко перемахнул через ее борт.

— Морская сноровка,— заключил Лейнасар. Аринь сначала поздоровался с Паэгле, затем с остальными. Лейнасар поближе рассмотрел своего наиболее серьезного конкурента. Ариню было лет сорок. Рослый, крепкого сложения, волосы темные, голова как-то странно склонена набок, почти детская улыбка.

Лейнасар также знал о его похождениях на судне «Герцог Екаб». В 1940 году, когда в Латвии установилась советская власть, «Герцог Екаб» находился в каком-то перуанском порту. Там он мог бы спокойно уйти от советской власти, но команда судна не была настроена националистически. Матросы поддержали советскую власть и подняли бунт. Они обратились в Советское консульство за помощью, и судно в конце концов вернули в Латвию. Когда началась война, судовой радист исчез и только теперь появился снова.

Американские доллары, английские фунты, чешские кроны, финские марки, французские франки и еще квитанцию женевского банка на четыре тысячи двести швейцарских франков, внесенных туда на текущий счет. Видимо, это был только один из многих ваших взносов. Об этом газеты подробно не сообщали.

— Вас!. Вас!. Вас исключат из ЛЦС! Вас!. Вас!.

Калнинь запнулся и, не найдя нужных слов» выскочил из комнаты.

Вилис уже не пошел к польке и весь день просидел у окна, глядя, как ветер швыряет в саду желтые опавшие листья. Вечером, когда вернулся Лейнасар, Вилис лежал на кровати, притворяясь спящим. По тому, как Лейнасар передвигал стулья, Вилис понял, что неудачи продолжаются.

На другой день Лейнасар приехал из Данцига раньше обычного.

— Завтра тебе опять ехать?—спросил Вилис по привычке.

— Нет, консул дал окончательный ответ.

— Какой?

Лейнасар швырнул на стол пачку немецких марок;

— Вот твоя доля.

— Сколько?

— По триста марок на брата.

— Что нам теперь делать?

— Можем идти на все четыре стороны.

— А Швеция?

— Консул очень сожалеет, но связаться с доцентом Зандбергом невозможно. А никто другой ничего не знает.

— Значит, в фатерланд?

— Нет, обратно в Вентспилс — Ансис, мне кажется, это самый правильный шаг в твоей жизни.

4

Когда-то путешествие из Латвии в Цопот и обратно было, наверно, увеселительной поездкой. Но только не теперь, в начале октября 1944 года. Освобождение Риги было делом лишь нескольких дней. Решение Гитлера о превращении Курземе в крепость оставалось непреклонным. В Курземе стекались люди и вооружение. Но это была только часть огромной покатившейся назад лавины.

Перед отъездом он зашел попрощаться со своими сожителями. Вилис как раз собирался к хозяйке пропустить свою рюмку ликера. Он не очень благоволил к этому разложившемуся политикану, от которого так и разило эгоизмом. Его приход даже взбесил Вилиса.

Калнинь же, наоборот, был в прекрасном расположении духа.

— Я пришел проститься и пожелать вам всего доброго от себя лично и от имени жены. Господин Лейнасар, наверное, опять у шведского консула? Передайте ему привет от нас и благодарность за оказанную в трудную минуту помощь.

— Значит, вы уезжаете?

— Уезжаем.

— Куда?

— Думаю направиться в Дрезден. У нас пока, слава богу, еще есть друзья в разных концах света.

— Счастливого пути, — Благодарю.

Если бы на этом церемония прощания окончилась, то оба путешественника, наверно, мирно расстались бы и Паул Калнинь ни от кого не услышал бы правды до конца дней своих. Но, к своему несчастью, Калнинь решил на прощанье поговорить обстоятельно.

Он с минутку помялся, затем медленно продолжал, склонив набок голову с белой бородкой:

— Не странно ли, что именно здесь я от знакомых узнал о ваших и вашего друга связях с ЛЦС?

— В нынешнее время чудес так много, что они перестают быть чудесами.

— В связи с этим я, со своей стороны, как исполняющий обязанности президента Латвийского государства, хочу от имени руководства ЛЦС выразить вам и господину Лейнасару благодарность за то, что вы сделали на пользу ЛЦС. Я имею в виду установление связи со Швецией.

— Откуда вам это известно?

— Про двух отважных латышских юношей, прибывших из Швеции, я знал еще в Латвии. Только за все путешествие мне и в голову не приходило, что это вы.

Пока Лейнасар докладывал, узкие голубые глаза внимательно скользили от Лейнасара к Вилису и от Вилиса к Лейнасару. Левая рука стряхивала пепел с сигары, а правая непрерывно приводила в порядок на столе бумаги.

Когда Лейнасар кончил, консул недолго думая сразу отбарабанил: господа поймут сами, что это щепетильный вопрос, особенно в создавшейся теперь ситуации; он сделает все от него зависящее, пускай госиода приходят завтра.

— Что ты теперь скажешь? — спросил Лейнасар у Вилиса на улице.— Мне кажется, что билет на пароход у нас уже почти в кармане.

— А мне кажется, что этот толстяк самый отъявленный из всех мошенников, с которыми мне когдалибо приходилось иметь дело.

Лейнасар ничего не ответил, только искоса посмотрел на Вилиса.

Два дня подряд Вилис и Лейнасар ездили в Данциг.

К консулу они не попадали. Прилизанный вежливо сообщал, что к господину консулу по их делу еще пока никакого ответа не поступало. Пускай подойдут завтра.

— Ну, что я говорил? — злорадствовал Вилис Потом Лейнасар стал ездить в Данциг один, Вилис подружился с владелицей дачи, и она раз в день угоща да его самодельным ликером. На укоризненный взгляд Лейнасара Вилис пробурчал:

— От голода черт и муху жрет.

Так шли день за днем. Вилису уже надоело считать их, а Лейнасар все ездил и ездил в Данциг. Наконец Паул Калнинь со своей супругой Кларой съехали с да чи Больших перемен в жизни Вилиса и Лейнасара это, разумеется, не внесло. Клара все равно все эти дни стонала и охала у себя в комнате, валяясь в постели. Калнинь, правда, каждый день куда-то ездил.

Наконец прилизанный сотрудник вернулся и сказал, что консул, правда, очень занят, но все же примет их.

Только господа должны еще немного потерпеть.

Опять несколько часов тишины и торопливой песни пишущей машинки.

В конце третьего бесконечного часа их проводили в консульский кабинет. Из-за письменного стола поднялся огромный толстяк: густая седая грива, в левой руке— сигара, помятая сорочка с широким черным галстуком, уползшим почти под самое ухо. Толстяк весь как-то чудно двигался — полные щеки, бесчисленные морщинки на лице, седые густые волосы, даже сигара беспрерывно шевелилась. Это нагоняло на собеседника торопливость и нервозность. Было трудно сказать, особая ли это черта дошлого коммерсанта или же выработанный за многие годы прием. А может быть, и то и другое. Только взгляд узких голубых глаз консула оставался спокойным и внимательно скользил по собеседнику, Консул что-то отбарабанил, Лейнасар не торопясь объяснил, что слабо знает шведский язык, попросил говорить по-немецки.

— Так я ведь говорю с вами по-немецки,— сказал консул и чуть сбавил темп.

Теперь Лейнасар начал кое-что понимать. Затем он выразил желание поговорить с господином консулом с глазу на глаз. Прилизанный сотрудник, повинуясь консульскому кивку, вышел.

— Я слушаю вас, мои господа.

Лейнасар коротко, по-деловому, доложил, что они оба — сотрудники шведской разведки. Они успешно выполнили задание в немецком тылу, в районе Рижского залива, и пытались вернуться в Швецию, но несчастный случай привел их сюда. Поэтому они просят господина консула официально переправить их в Швецию.

Вели нужно, то он может связаться с доцентом Зандбергом в Стокгольме.

Вскоре оба уснули крепким сном с твердой верой во всемогущество шведского консула.

На другое утро они узнали от Калниня, что шведский консул находится в Данциге. На полупустом цопотском рынке Вилису за чулки дали немалую пачку марок. И тут никто не дорожил фашистской валютой.

Уже в обед они были в Данциге. В городе кишело, как в неводе. По переполненным улицам спешили взволнованные люди в штатском и военном. Какое огромное значение имели эти немногие километры, отделявшие Цопот от Данцига! Такие странности возможны только в дикой военной сутолоке, когда крутом все рушится.

Без всякого труда они быстро разыскали шведское консульство. Прилизанному сотруднику они объяснили, что прибыли из Стокгольма и хотят видеть консула Сотрудник попросил подождать и исчез. Вилис и Лейнасар принялись перелистывать разноцветные каталоги и проспекты пароходных компаний. Перелистывать пришлось долго. Прилизанный сотрудник вернулся нескоро. Кругом было очень тихо, только где-то за стенкой стрекотала пишущая машинка — быстро-быстро, захлебывалась на минутку и стрекотала снова. Машинка выстукивала песню бизнесменов. Она пела о том, что для торгаша война такая же сделка, как любая другая, только повыгодней. Она пела о том, что шведская сталь, которую ввозили в Германию, несла горе и стоила жизни множеству людей. Она пела о том, что где-то есть женщины и девушки, которые ценою горя и крови других приобретают роскошные наряды и нежатся на морских курортах, где слышны залпы не пушек, а праздничных фейерверков.

И Лейнасару этот простой выход вовсе не казался заманчивым. Его можно оставить на самый худой конец. Сперва надо испытать другие возможности. Он пытался все сопоставить в логической последовательности.

— Нашей целью была Швеция.

— А попали мы в Гдыню.

— Разве это значит, что мы должны отказаться от своей цели?

— Боюсь, что именно так получается.

— Об этрм можно будет судить, лишь испытав все возможности.

— Ты что-нибудь задумал?

— Как ты считаешь, отсюда в Швецию попасть можно?

— По-моему, нельзя. Тут тебе не Вентспилс.

— А может, все же?.

— Не понимаю.

— Разве, когда нас вербовали, нам не обещали шведского подданства?

— Обещали, по крайней мере, относиться к нам так же, как к шведам, и не забывать о наших услугах.

— А интересы шведских подданных за границей защищают всякие посланники и консулы.

Вилис быстро сел:

— Ну, знаешь, ты слишком высоко берешь!

— Почему слишком высоко? Хочу всего лишь воспользоваться своими правами.

— А как нам добраться до какого-нибудь посланника или консула?

— Посланника ты тут, конечно, не найдешь, но в Гдыне или Данциге непременно должен быть консул.

— Непременно. Ведь через эти порты шведы доставляют фрицам сталь.

— Ну вот!

— Калнинь, наверное, будет знать, где найти консула.

— И я так думаю.

— Но любая связь с высокопоставленными господами стоит денег, а денег у нас нет.

— Деньги можно найти даже в пустыне, только надо пошевелить мозгами, поискать.

— Но пустыня — это обычно не бабушкин чулок, из которого можно вытащить нужные марки.

— В чулок уже давно никто денег не прячет. Но ИЗ чулок деньги делать можно. Будь у меня сегодня хоть пара-другая шведских чулок, которые я изодрал в вентспилсских лесах. т При этих словах Вилис хлопнул себя ладонью по лбу, вскочил с кровати, бросился к стулу, где в беспорядке валялся его костюм, и, вытащив что-то из кармана, запрыгал на одной ноге. Лейнасар включил свет и увидел в руках у Вилиса несколько блестящих пачек с шикарными женскими чулками.

— Где ты их достал?

— В чемодане.

— В каком?

— Я еще не так одурел, чтоб все отдать польке.

— Оказывается, ты вовсе не так глуп, как выглядишь.

Лейнасар и Вилис прежде всего доехали до Усмы.

Тут они провели несколько дней в усадьбе «Гро дм анисы», пытаясь возобновить радиосвязь со Швецией, но это им не удавалось. После безуспешных четырехдневных попыток их перевели в Вентспилс.

Вентспилс уже не был тем тихим городком, в котором весной Лейнасар ночевал на чердаке Тирлаука.

Тогда любой коренной житель сразу мог отличить на улице приезжего. В то время каждая домохозяйка по запаху определяла, что варят соседи. Всеведущие кумушки знали, сколько раз на неделе тот или иной напивается. Те же кумушки могли безошибочно доложить, кто с кем «путается». Теперь местные жители смешались с толпой приезжих. В каждом доме жили чужие люди, с которых хозяева, потеряв всякую совесть, драли три шкуры, освобождали беженцев от лишнего груза. Цены на вещи падали не по дням, а по часам. Да что такое вещи, когда впереди далекая и трудная дорога? Эвакуационная лихорадка была в разгаре. Ею заразились даже такие люди, которые при всем желании ни за что не могли бы сказать, куда и зачем они хотят ехать.

На станциях и на дорогах дежурили связные ЛЦС.

Они встречали «своих» и заодно консультировали более видных беженцев — писателей, художников, музыкантов.

Уже существовало несколько информационных центров. Так, квартира вентспилсского учителя музыки Крипы непрерывно кишела людьми. Тут был особый центр интеллигенции.

Перед войной в буржуазной Латвии в черном ульмакисовском инкубаторе вылупился «вундеркинд» — поэт Андрей Эглит. Вышла его первая книга стихов, и дамы высшего света взяли его под свое покровительство. Немного понадобилось времени, чтобы он допился до чертиков, и что самое страшное — до красных чертиков. Андрей Эглит охотно сдружился бы с черными чертиками, ибо красный цвет раздражал его больше, чем индюка. После безуспешных консультаций с психиатрами он сам пытался придумать такую смесь алкогольных напитков, от которой ему мерещились бы черные, а не красные чертики. Но и это не помогло.

Больше всего Андрей Эглит страдал оттого, что некоторые дамы высшего крута, приглашая его на обед, называли поэта «господин Аншлав Эглит». Слава одно фамильца не давала ему покоя и была для него красным чертиком.

В качестве фашистского военного корреспондента Андрей Эглит участвовал в елгавских боях, держась, разумеется» на почтительном расстоянии от передовой.

Он выдвинулся и привлек внимание своим проповедническим бредом в «Тевии» и других листках. Слава его в кругах буржуазных националистов росла. И вот появилось сочинение с музыкой, которое вызывало слезы у всех, кто вместе с разгромом немецких фашистов терял последнюю надежду на барскую жизнь.

Теперь это сочинение Эглита зазвучало с пластинки в робежских репродукторах.

«Боже, твой мир горит—в грешном пламени злобы.

Боже, твой мир горит! Вздохами жертв полнится небо.

Стонут несчастные дятлы, кличут погибших героев.