Книга Арвида Григулиса – Часть вторая

После того как на машину посадили Герцога, она без помех добралась до Гриниеков. Еще издали виден был большой двухэтажный дом, стоявший в нескольких километрах от моря.

Из бесконечных рабочих будней Лейнасар и Вилис попали на бесконечный праздник, из мрака — в свет бенгальских огней, из тягот овина — на беспрерывное пиршество. И какое пиршество!

— Так живут только те, кто мчится на курьерских прямо в ад.

На нижнем этаже во всю глотку орал радиоприемник. На втором — перекрикивали друг друга два или три патефона. Боевики и заунывные песенки доносились даже с сеновала и из ближней бани.

— На таком гулянье я еще не был,— сказал Вилис, выбираясь из машины.

Вилис не ошибался. При других обстоятельствах ни он, ни ему равные и мечтать не могли, чтобы попасть в такое общество. Тут собрался весь цвет латышской буржуазии, иначе говоря — шайка самых отъявленных мошенников. Нижний этаж занимали директора банков, департаментов и разных крупных акционерных обществ. По большей части с семьями. На втором этаже, который называли «небом», обитали почти одни служители культа. На время были забыты разногласия конкурировавших обычно между собой вероисповеданий. Дружба и общие мелкие будничные дрязги сбли-зили священников лютеранской, католической, баптистской церквей и разных сект.

Остальные хозяйственные постройки были забиты представителями более низких сословий. На сеновале ютились деятели разных отраслей искусств, а семья художника Струнке нашла приют в баньке. Сам живо-писец, правда, предпочитал находиться на сеновале, где ему свободнее дышалось. В баньке выпивки все-таки были нормированы. Об этом заботилась супруга художника, у которой был крепкий кулак. Детей и под-!? ростков держали в каретнике, ибо то, что творилось в остальных постройках, превосходило даже самые вольные представления об общественных нормах. Многие прибыли сюда с дорогой мебелью и хозяйственной утварью. Больше всего было роялей разных марок и систем. Поскольку выяснилось, что о переправке тако-го хлама в Швецию не может быть и речи, то все это кучами валялось под навесами. Иногда приезжал ка-кой-нибудь рыбак и за полмешка салаки, несколько ящиков трески, утку или курицу брал столько добра, сколько мог увезти.

При словах старика о хлебе и мясе у Вилиса потекли слюнки. Старик, видимо, заметил это. Он сочувственно взглянул на юношей, и на его грустном, оттененном заботами лице появилась добрая, отеческая улыбка. Он снял котомку, развязал ее и, не доставая оттуда буханку, отрезал два изрядных ломтя.

— Возьмите, пожалуйста,— сказал он и подал каждому по ломтю.

Вилис отвернулся. В горле словно застряло что-то острое, режущее. Они выманили у этого бедного человека хлеб. Он верит, что они бежали из немецкого лагеря. Если бы он знал, кто они на самом деле,— так стал бы он разве делить с ними добытый с таким трудом кусок хлеба?

— Пожалуйста, возьмите,— повторил старик. Державшая ломоть костлявая, коричневая от загара рука дрожала.

— Бери! — резко крикнул Лейнасар.

Вилис понял, что не взять нельзя, и взял. Он стал есть, медленно отламывая черный пахучий хлеб. Но и самый вкусный хлеб иногда может показаться горьким.

Подошел машинист и помог старику взобраться на тендер. Поехали. Солнце уже поднялось довольно высоко. Туман рассеялся, наступил пригожий день 10 октября.

Вот уже показались домишки лиепайского пригорода. Паровоз петлял по разветвленной сети рельсов, которая все ширилась. Затем он ненадолго остановился. Помощник машиниста взобрался на тендер. Он помог старику снять мешок.

— Дальше лучше идти пешком. Мы уже в Лиепае.

Американские доллары, английские фунты, чешские кроны, финские марки, французские франки и еще квитанцию женевского банка на четыре тысячи двести швейцарских франков, внесенных туда на текущий счет. Видимо, это был только один из многих ваших взносов. Об этом газеты подробно не сообщали.

— Вас!. Вас!. Вас исключат из ЛЦС! Вас!. Вас!.

Калнинь запнулся и, не найдя нужных слов» выскочил из комнаты.

Вилис уже не пошел к польке и весь день просидел у окна, глядя, как ветер швыряет в саду желтые опавшие листья. Вечером, когда вернулся Лейнасар, Вилис лежал на кровати, притворяясь спящим. По тому, как Лейнасар передвигал стулья, Вилис понял, что неудачи продолжаются.

На другой день Лейнасар приехал из Данцига раньше обычного.

— Завтра тебе опять ехать?—спросил Вилис по привычке.

— Нет, консул дал окончательный ответ.

— Какой?

Лейнасар швырнул на стол пачку немецких марок;

— Вот твоя доля.

— Сколько?

— По триста марок на брата.

— Что нам теперь делать?

— Можем идти на все четыре стороны.

— А Швеция?

— Консул очень сожалеет, но связаться с доцентом Зандбергом невозможно. А никто другой ничего не знает.

— Значит, в фатерланд?

— Нет, обратно в Вентспилс — Ансис, мне кажется, это самый правильный шаг в твоей жизни.

4

Когда-то путешествие из Латвии в Цопот и обратно было, наверно, увеселительной поездкой. Но только не теперь, в начале октября 1944 года. Освобождение Риги было делом лишь нескольких дней. Решение Гитлера о превращении Курземе в крепость оставалось непреклонным. В Курземе стекались люди и вооружение. Но это была только часть огромной покатившейся назад лавины.

И прежняя душевность в отношениях пропала. Женщина расстегнула пальто и потянулась, но не помогло и это. Вилис чувствовал себя обманутым. Помешали и другие, более серьезные события.

Вскоре все заметили, что катер потерял ход. Со всех сторон полетели вопросы и опасливые возгласы. Наконец появился моторист и громко объявил, что испортился мотор. Какие-то подшипники расплавились. Но волноваться и паниковать нечего. Поднимут парус и пойдут дальше.

Катер опять несся вперед. Пассажиры в каюте уешь коились. Появились свертки с едой. Запах копченой рыбы — салаки и камбалы — перекрывал все остальные. Кое у кого в руках заблестели красные помидоры и даже малосольные огурцы.

Чтобы не глотать слюну и не надеяться на щедрость спутников, Лейнасар поднялся на палубу.

Шторм затих. Дул подходящий для небольшого паруса ветер. О борт билась иззелена-серая волна. Катер шел равномерно. Теперь можно было и без мотора идти с неменьшей скоростью.

Волна сникла, и пассажиры уже не так страдали от морской болезни. Завтрак и быстрый ход катера тоже подняли настроение. Соседка Вилиса первой затянула «Вей, ветерок! », и многие поддержали ее. До Лейнасара песня донеслась в довольно жалком звучании, но и доброе намерение тоже чего-то стоит. Женщина запевала:

Я свои деньжонки пропил, Своего коня загнал.

— На горизонте четыре судна!— крикнул помощник моториста.

Лейнасар взглянул на горизонт. Да, вдали на самом деле шли четыре довольно крупных судна, тянувших за собой огромные клубы дыма.

Часов около десяти катер вдруг остановился. Большинство пассажиров проснулось. В каюте было почти светло. Открыл глаза и Вилис, и первая его забота была о девушке. От удивления он разинул рот» Вчерашнюю красотку словно подменили. К плечу Вилиса жалась помятая женщина, которую ни один трезвый мужчина, не мог счесть молодой. По щекам тянулись полосы — пот размыл пудру. Нос был другого цвета, чем щеки.

На ресницах висели комочки туши, на подбородке виднелись багровые подтеки губной помады, от морской сырости прелестные кудри превратились в конский хвост.

У Вилиса был такой несчастный вид, что Лейнасар расхохотался. Какой-то старик, сидевший за ним, видимо богатый крестьянин, наклонившись к Лейнасару, шепнул:

— Умеют же они штукатуриться! Вчера вечером больше восемнадцати не дал бы, а сегодня утром — все сорок. Если, братец, хочешь знать, как женщина на самом деле выглядит, так ты сперва ее разок-другой в море окуни.

Вилис, видимо, услышал это — он попробовал немного отодвинуться. Женщина заворочалась и проснулась. Она сразу отвернулась от Вилиса — в руках появилась пудреница — и быстро и умело замахала тонким благоухающим платочком.

Не прошло и пяти минут, как Вилису опять улыбалась молодая девушка, хоть и не такая привлекательная, как вчера, но все же вполне приемлемая. Сразу, с ходу отреставрировать все детали ей не удалось.

Лейнасар и Вилис прежде всего доехали до Усмы.

Тут они провели несколько дней в усадьбе «Гро дм анисы», пытаясь возобновить радиосвязь со Швецией, но это им не удавалось. После безуспешных четырехдневных попыток их перевели в Вентспилс.

Вентспилс уже не был тем тихим городком, в котором весной Лейнасар ночевал на чердаке Тирлаука.

Тогда любой коренной житель сразу мог отличить на улице приезжего. В то время каждая домохозяйка по запаху определяла, что варят соседи. Всеведущие кумушки знали, сколько раз на неделе тот или иной напивается. Те же кумушки могли безошибочно доложить, кто с кем «путается». Теперь местные жители смешались с толпой приезжих. В каждом доме жили чужие люди, с которых хозяева, потеряв всякую совесть, драли три шкуры, освобождали беженцев от лишнего груза. Цены на вещи падали не по дням, а по часам. Да что такое вещи, когда впереди далекая и трудная дорога? Эвакуационная лихорадка была в разгаре. Ею заразились даже такие люди, которые при всем желании ни за что не могли бы сказать, куда и зачем они хотят ехать.

На станциях и на дорогах дежурили связные ЛЦС.

Они встречали «своих» и заодно консультировали более видных беженцев — писателей, художников, музыкантов.

Уже существовало несколько информационных центров. Так, квартира вентспилсского учителя музыки Крипы непрерывно кишела людьми. Тут был особый центр интеллигенции.

После подписания документа Паул Калнинь достал белоснежный носовой платок и вытер влажные руки.

Теперь со спокойной совестью можно было подаваться в кусты.

На том же заседании составили дополнительный протокол, в который записали, что на пост министрапрезидента следует пригласить Константина Чаксте, если это позволит историческая обстановка, в противном случае—сенатора Минтаута Чаксте.

Минтаут Чаксте в заседании не участвовал. Но, когда ему стало известно содержание дополнительного протокола, его прошиб холодный пот. Для него это было равносильно смертному приговору. Разве недостаточно было Константина? До той минуты, пока он не ступил на шведскую землю, ему по ночам мерещилась виселица. Эта бумага укоротила его жизнь по крайней мере на десять лет.

Труднее всего было найти человека, который взял бы на себя опасные обязанности резидента и остался бы в Латвии «до последнего». Но в конце концов нашелся и такой.

Директор исторического музея, доктор исторических и философских наук Валдае Гинтер добровольно предложил свои услуги. Он сам придумал себе кличку — «Доктор». Ему тоже хотелось войти в историю.

Готовясь к эвакуации, Паул Калнинь и другие столпы ЛЦС укладывали свои чемоданы. Их дорога тоже шла через Вентсшетс. Сюда перебрался и Доктор.

Храбрость — вещь хорошая, но в народе говорят: «На бога надейся, а сам не плошай».

Из лидеров ЛЦС один только представитель Креетьянекого союза генеральный директор сельского хозяйства агроном Я. Андерсон остался пока в Риге. Он решил, что надежнее держаться вместе с немцами.

Как-никак солиднее.

Явиться не обязаны:

а) занятые на портовых работах, б) состоящие на железнодорожной службе, в) занятые в электро – и водопроводном хозяйстве, | г) те, кто имеет возможность до 20.00 10 октября выехать в Великую Германию.

Невыполнение этого приказа влечет за собой тяжелое наказание по законам военного времени.

Еккельн обергруппепфюрер СС и генерал полиции».

Немцы начали интенсивно минировать Ригу. Город был наводнен саперами, которые заминировали все крупные здания и набережную Даугавы. Риге предстояло превратиться в груду развалин.

Но этого не случилось.

Советская Армия внезапно обрушила на немцев такой стремительный и мощный удар, что они едва успели перебраться через Даугаву и взорвать мосты.

Взорвали и набережную. В остальных местах мины были обезврежены советскими саперами.

13 октября Рига была свободна.

В тот же вечер в 23 часа Москва двадцатью четырьмя залпами из трехсот орудий салютовала героическим войскам Второго и Третьего Прибалтийских фронтов, в том числе и латышскому стрелковому корпусу генералмайора Бранткална.

Люди выходили из своих убежищ, приветствуя освободителей.

Отважные сыны и дочери народа, все эти годы бесстрашно смотревшие смерти в глаза и беспощадно боровшиеся против оккупационного ига, молча, со слезами на глазах протягивали руки, приветствуя советских воинов. Это были партизаны героя Ошкална и латышские молодогвардейцы Иманта Судмалиса. Они не дрогнули перед лицом смерти. Их честность и непреклонная воля были выражением воли Коммунистической партии. На них в мрачные годы оккупации с надеждой смотрел латышский народ, ожидая Красную Армию, ожидая часа своего освобождения. Час этот пришел. Народ ликовал.

Охота на людей интенсивно продолжалась и 7 ок’тября. И потом, уже с чуть меньшим размахом, до дня освобождения Риги.

Со двора замка пойманных гнали в Андреевскую гавань, где грузили на суда. Отсюда по указанию гаулейтера их отправляли в Восточную Пруссию, в Метгетнен, где Коху принадлежали пять имений, для которых не хватало рабочей силы. Людей везли как скот.

Удалось спастись только тем, кого смелые и зажиточныеродств енники выкупали во дворе замка или в Андреевской гавани за сало и масло. Но часто не помогало и масло. Особенно, когда выкуп приносили молодые женщины. В замок они, правда, попадали, но оттуда их уже не выпускали. •

Спаслась и часть тех, кого не успели отправить морем и угнали в Курземе, где зачислили в строительные батальоны, как подсобных рабочих.

В дополнение к охоте на людей на рижских улицах был расклеен мобилизационный приказ Еккельна:

«ПРИЗЫВ НА ВОЕННУЮ СЛУЖБУ 1. Латыши 1900—1918 годов рождения срочно объявляются военнообязанными.

2 Военнообязанным, родившимся с 1900 до 1918 г., не позднее чем 11 октября в 12.00 следует явиться в Рижский замок, имея при себе личные вещи. Они будут посланы на строительство железной дороги в Курземе. Их родственники со своими вещами могут следовать вместе с ними.

Таким образом, из 133 немецких дивизий, находившихся на восточном фронте, около 30 осталось в окружении в Курземе. Только в январе 1945 года Гитлер, согласился вывести часть войск для обороны Германии.

Так были эвакуированы морем из Лиепаи восемь пехотных и три танковых дивизии. Вместе с ними вывезли и некоторые более мелкие формирования.

После капитуляции немецких войск в Курземе Советская Армия взяла в плен 189 112 солдат и офицеров, в том числе — 42 генерала и 8038 офицеров.

Осенью 1944 года и в последующую зиму немцы насчитывали в Курземе около 300 000 штыков. Войска эти были в избытке оснащены техникой и вооружением.

• Такие силы давали возможность продержаться в «Курземском котле» до самой капитуляции. Обороноспособности немцев благоприятствовало и то обстоятельство, что главные силы Советской Армии продолжали наступление на Берлин, взятие которого и предопределило судьбу «Курземского котла».

Те, кто боялся гнева своего народа, и многие, обманутые ими, гонимые страхом, пользуясь создавшимся положением, старались попасть из Курземе в Германию и Швецию. Путь в фатерланд выбирали только те, которые во время оккупации искренне побратались с фашистами. Других больше привлекала Швеция. Германия не сулила этим латышам ничего доброго. И те из них, кто не успел выехать из Курземе, потом со слезами на глазах благодарили случай, позволивший ни остаться на родине, избежать бесплодных мучительных скитаний и отдать силы плодотворному труду на родной земле.