Книга Арвида Григулиса – Часть вторая

Паэгле посоветовал Вилису и Лейнасару еще этой ночью покинуть город и отправиться к родственникам Пиладзиене. Он подробно объяснил, как попасть туда, но посоветовал переночевать в лесу и уже днем разыскать усадьбу. Обо всем он, Паэгле, доложит Доктору.

По кочковатым убранным огородам и по задворкам Паэгле проводил Лейнасара и Вилиса до окраины. Затем скрылся в темноте.

— Всюду одна и та же канитель,— сердился Вилис.

В А кому пожалуешься? — ответил Лейнасар и ускорил шаг.

Взошла луна, и идти стало легче.

Родственники Пиладзиене были люди практичные. Они тоже пускали к себе на хутор приезжих, но не в таком количестве, чтоб те жили друг у друга на головах. Зато те, кого они пускали, сложа руки не сидели. Хозяин каждого приставлял к какому-нибудь делу. Когда выкопали картофель и убрали кормовую свеклу, для постояльцев началась барщина.

С обмолотом озимых задержались. Молотилка, которую ждали, так и не пришла. Но не погибать же урожаю! Об этом даже подумать страшно было. Весь урожай вовремя доставили в овин. В дровах недостатка не было. Немецкие солдаты за самогон еще в августе привезли хозяину «развалившийся» в море плот. Почти весь лес уже успели распилить, и все навесы и пристройки были забиты дровами.

Тирлауку дали тачку, и дрова из поленниц постепенно перевозились в овин. Туда же складывали необмолоченный хлеб.

Овин дымился беспрерывно. Еще с дедовских времен сохранилась часть цепов, часть смастерили теперь. Древние латыши вставали на молотьбу со вторыми петухами. Родственники Пиладзиене так строги не были. Но к пяти утра все уже должны были быть на месте. Затем тащили на ток насушенное в предыдущий день, и цепы начинали свою пляску.

Медленно и вяло брезжил рассвет. Неторопливо наступало туманное октябрьское утро, еще более сырое, чем ночь. Мрак таял. Уже можно было различить бежавшие мимо дома, деревья, колодезные журавли на дворах. Вилис взглянул на Лейнасара и рассмеялся. Вид Вилиса, в свою очередь, развеселил Лейнасара.

— Да, теперь мы вполне можем наняться в трубо чисты,— сказал он и попытался немного вытереть лицо, но еще больше размазал грязь.

На одном полустанке, где паровоз ненадолго остановился, они соскочили с тендера и, бегая вокруг него, немного согрелись. Тут у них появился еще один спутник. Это был какой-то знакомый машиниста, из Лиепаи. Старик невысокого роста, в очках с металлической оправой, лицо его заросло редкой седой щетиной. То, что пальто его когда-то было синего цвета, угадывалось только по более темным местам около швов. На спине у старика была набитая чем-то котомка, сделанная из старого мешка и веревок.

Лейнасар рассказал старику, что их увезли в Германию на работы. Оттуда им удалось удрать и разными путями вернуться в Литву. И вот они наконец попали в Латвию. Из Лиепаи они попытаются перебраться в Вентспилс.

Старик, в свою очередь, сообщил, что он бывший учитель, теперь уже несколько лет без работы; еще в первый год оккупации немцы устроили в его школе госпиталь. Зарабатывает тем, что плетет корзины, мастерит всякие туеса и лукошки. Ездил в дальнюю волость, чтобы добыть кое-какие продукты. Ему повезло: достал несколько буханок хлеба, немного мяса и капусты. С провизией в Лиепае худо.

Большая часть ее ринулась в сторону Германии. Наконец, надо было серьезно подумать и об укреплении самой Германии. Эшелон за эшелоном непрерывным потоком шли на запад. Катились вереницы вагонов с орудиями, подбитыми и недобитыми танками, санитарные поезда с ранеными, воинские составы. В этой откатывавшейся волне уже ничего не напоминало той лихости, с какой она в 1941 году рвалась на восток. Каждое колесо вагона выстукивало безжалостный приговор истории: игра проиграна. игра проиграна.

Но и это еще не полностью характеризовало немецкое отступление. Немецкие захватчики не были бы в полной мере немецкими захватчиками, если бы отказались от грабежа. Грабили, когда наступали, и грабили теперь, удирая. В неосвещенных вагонах, под охраной эсэсовцев, вывозились награбленные в музеях и частных квартирах ценности. Заводскими станками, в ящиках и без них, были набиты товарные вагоны и платформы. Но это было еще не все. В некоторых эшелонах почти не было людей, В вагонах мычали коровы, похрапывая, били копытами лошади, визжали свиньи, в деревянных ящиках, забранных проволочными сетками, барахталась птица. Жадность ко всему, нажитому другими народами, не позволяла ничего оставлять в стране, из которой они бежали.

Во всей этой кутерьме, пусть не так быстро и под меньшей охраной, двигалось гражданское население.

Здесь было много фашистских прислужников. Но были и закрытые вагоны, в которых везли схваченных на улицах, в лесах и на большаках ни в чем не повинных людей.

Они искали дачу с явными признаками жизни. Наконец остановились перед окраинным облупившимся домиком, из трубы которого поднималась тонкая струйка дыма. Лейнасар отправился в разведку. Остальные остались на улице.

Когда Лейнасар открыл скрипучую дверь веранды, ему навстречу вышла женщина. У нее были большие глаза и тонко очерченный рот — единственные следы увядшей красоты. Все остальное загубили расплывшиеся с возрастом формы.

Лейнасар поклонился как можно изысканнее и вкрадчиво сказал:

— Поклон вам, уважаемая пани.

Он не ошибся, женщина в самом деле оказалась полькой. При слове «пани» она приветливо заулыбалась. Первая линия окопов была взята. Оставалось продолжать в таком же духе. И Лейнасар продолжал, стараясь изо всех сил. Он рассказал, что вместе с другими приехал из Прибалтики. Там очень неспокойно. Полька заметала, что теперь всюду неспокойно. И раньше в сезон в Цопоте было неспокойно. Но это было совсем другое неспокойство — все было элегантно, обаятельно.

А теперь кругом одни опасности да нищета. Красивые женщины, правда, и тогда подвергались опасностям, но совсем другого рода. Характеристика эпохи сопровождалась глубокими, скорбными вздохами.

Затем Лейнасар рассказал, что они вначале решили поселиться в Польше на продолжительное время и переждать здесь военную бурю. Нет на свете ничего приятнее Польши и поляков. Польское гостеприимство славится на весь мир, как и красота полек. При последних словах Лейнасар отвесил легкий поклон владелице дачи. Но теперь он и его спутники здесь только проездом. Лед быстро таял, и полька вскоре согласилась сдать ненадолго несколько комнат. Только как быть с оплатой? Деньги теперь цены не имеют. Хорошо бы заменить их чем-нибудь более существенным. Лейнасар сказал, что поговорит со своими спутниками, вместе они постараются что-нибудь придумать.

Забегали и на остальных судах. Пассажиров «Гулбиса» недвусмысленными жестами и окриками погнали вниз, под вторую палубу. Короткого морского боя они не видели. Только по тому, как содрогался корпус корабля, по гулким выстрелам и взрывам бомб, они могли понять, что самый легкомысленный страховой агент за их жизнь теперь не дал бы и ломаного гроша.

Они даже не видели, как все это началось. На северо-востоке в небе появились две черные точечки, которые быстро увеличивались. На судне услышали мощный гул. Два советских бомбардировщика атаковали фашистские корабли. По самолетам открыли огонь из всех орудий. Самолеты сбросили бомбы, потом, пикируя, застрочили из пулеметов. Бомбы упали в воду, взметнув в воздух огромные водяные столбы.

Воздушный налет продолжался всего лишь несколько минут. Самолеты набрали высоту и повернули назад.

Когда Лейнасар поднялся на палубу, команда судна убирала троих убитых, санитары уносили раненых.

Один из матросов рубил разбитую воздушной волной шлюпку, швыряя за борт щепки.

И с других судов привезли несколько десятков раненых.

После этого истребитель с пассажирами «Гулбиса» переменил курс Часы проходили в ожидании и неведении. Наступил вечер. Прошла ночь. Приближалось холодное, туманное и темное утро. Судно вошло в чужой, незнакомый порт.

В разговорах матросов слышно было слово «Готентафен». Значит, они вошли в Гдыню.

— Вот тебе и Швеция,— вздохнул Вилис.

— Говорят, польки красивы,— добавил Лейнасар.

— Думаешь, умереть рядом с красивой полькой легче?

— Очень может быть.

Но умирать никому не пришлось. Офицер приказал собрать вещи. Вилис опять не мог избавиться от коричневого чемодана. Владелец чемодана так и не объявлялся. В этой кутерьме трудно было установить, кто что потерял.

Грегор замолчал. У Вилиса было такое чувство, будто воды Даугавы становятся все стремительней, все шире, что они поднимаются, выходят из берегов, чтобы смыть их, двух дурней, которые цепляются за старое и должны погибнуть, чтобы уступить место новому.

Он съежился и отвел взгляд. Грегора уже не было.

Если бы в леске между двумя камнями не виднелись следы стоптанных ботинок Грегора, Вилис подумал бы, что все это бред разгоряченного мозга.

Вилис встал и еще раз оглянулся на Даугаву. Снял на прощанье шапку и устало побрел в «Робежи».

Ансис Лейнасар, живя в комнате над крапским молочным пунктом, не испытывал особой тревоги. Он был невысокого мнения о действиях «курелисовцев».

Он чувствовал себя выше всего того, что происходило вокруг. В его глазах Упелниек был пустомелей. А о других и говорить не приходилось. Силинь тоже был болтуном. А Вилис? Какого черта его приставили к Ансису? Для надзора, что ли? Для охраны? Но на всех троих, когда они ехали сюда, им дали только один пистолет, который присвоил себе Силинь.-Помощником?

Но чем может помочь человек, который ничего не смыслит в радио? Курьером? Посылать сюда курьера ‘ из Швеции! Для этого и тут людей сколько угодно.

К тому же Вилис становится бабой. Началось это с ним еще на Бредаридском болоте и понемногу продолжается. Может настать день, когда Вилис окажется опасным. Что тогда?.

За столом сидел и начальник штабной канцелярии Валтер — старый приятель Павулана. Вместе со штабом завтракали и двое айзсаргов — сыновья Гранта, и еще несколько командиров, всего человек двадцать. За столом прислуживала батрачка Гранта.

Генерал Курелис сосредоточенно постучал ложечкой по яйцу и устало проговорил:

— Наверно, опять всмятку. Это хорошо, лучше переваривается.— Затем спросил: — Комендант, ночью кто-нибудь прибыл?

— Никто,— безразлично ответил Грант.

— Странно, ведь призыв разослан двадцати шести’ волостным правлениям с приказом немедленно направить сюда всех айзсаргов и других годных к военной службе мужчин, а собираются точно на похороны.

— Да, притока масс еще нет,— вставил Павулан.

— У айзсаргов слишком слабая дисциплина То же самое, помню, было и 15 мая, когда Ульманис совершил переворот. В первый день их прямо упрашивать приходилось, чтобы в Ригу явились, а когда все уже было в порядке, тогда они повалили толпами. Вы, капитан, построже с ними Мы ведь не на гулянку собираемся, а воевать.

— Учения проходят регулярно, господин генерал,— молодцевато ответил Упелниек.— И за боеспособность не беспокойтесь.

Начальник штаба лгал. В действительности никакие учения не проводились. Только недавно укомплектованная велосипедная рота до обеда совершала десятикилометровые тренировочные поездки—к Даугаве и обратно. Пехотинцы, так называемый Скриверский батальон, болтались без дела.

— Вез винтовок трудно чему-нибудь обучать,—заметил Грегор.

Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн томились в ожидании. Но никаких распоряжений на улицу Дартас от •Лилии не поступало, хотя Лейнасар и сообщил, где находится.

Прорыв фронта под Елгавой взволновал и их. Они пришли к выводу, что даже в случае прихода Советской Армии им особенно опасаться нечего: навряд ли кто-нибудь сможет доказать их связь со шведской разведкой. Они решили оставаться на месте.

Только 1 августа к ним явилась молодая женщина с большой сумкой.

— Я — связная Валентна, меня послал к вам Лилия,—сказала она и отдала Лейнасару сумку В вей находился испорченный «Марс», который Лейнасар должен был привести в порядок за два дня. Значит, их не забыли. «Работа» продолжалась.

Пока Лейнасар знакомился с «Марсом», Вилис старался установить более нежные отношения с Валенти иой. Но его домогательства были холодно отвергнуты.

Вилке риал только» что она по профессии учительница и фанатичная сторонница ЛЦС.

Когда «Марс» был исправлен, из Вентспилса прибыл Межниек, тот самый который обеспечил их билетами для поездки в Ригу, СлРпривез «Мориц». Теперь в распоряжении Лейнасара были две исправные рации. Однако Лилия все не показывался, ЩЩ — Как долго мы: еще будем томиться здесь, кинь все в мусорный ящик, и смажем пятки,—ворчал Вилис.

Но до этого не дошло. Однажды в начале августа к дому подъехал I грузовик с несколькими айзеартами.

В кабине рядом с водителем сидел капитан Упелниек.

В «Робежи» они въехали после обеда. На верхушке длинного шеста развевался полосатый флаг буржуазной Латвии. По двору сновали люди в айзеаргской форме, в штатском платье, в айзеаргских шапках, в штанах и рубахах из домотканого льна, некоторые носили форму немецкой армии. В общем, пестрая компания.

Так генерал Курелис стал командиром основанного Еккельном военного формирования. Так появились «курелисовцы», или официально—группа Рижского айзсаргского полка генерала Курелиса.

И остальной штат штаба подбирал Упелниек. Это были политически никчемные лица, их уделом была «черная» работа.

После успешных операций в Литве советские танковые соединения в конце июля стремительно ворвались в немецкий тыл, 28 июля начался штурм Елгавы.

В 3.30 утра на шоссе Елгава — Мейтене появились первые советские танки В немецком гарнизоне поднялся переполох—появление танков было внезапным и неожиданным. Немцы приступили к систематическому разрушению Елгавы. Выгоняя мирное население, они взрывали дом за домом, постройку за постройкой, А что не взорвали немцы, погибло затем в боях. Древняя столица Курляндии превратилась в черное нагромождение руин и развалин.

29 июля советские танкисты выгнали немцев из Елгавы, а уже 30 июля заняли Тукумс и достигли Рижского залива у Кемери. Видземе — центральная часть Латвии и Рига были окружены.

В Риге началась паника. Те, кто, братаясь с оккупантами, испачкал свои руки в крови народа, трепетали от ужаса. Преданная фашистам печать извергала потоки бредовой клеветы на Советскую Армию и советский строй. Газета «Тевия» сообщала, например, о том, что советские солдаты при помощи металлических труб и зажженной пакли вгоняют в тела женщин живых мышей. Мало было таких, кто верил этой стряпне немецких приспешников, но кое-кто терял рассудок от страха.

Простые труженики отвечали на эту клевету посвоему. Рабочие на заводах организовывали акты саботажа. Они закапывали в землю или прятали станки, а вагоны, присланные немцами для эвакуации промышленного оборудования, загружали ящиками с песком и железным ломом. По ночам люди прислушивались к нарастающему гулу и грохоту войны и считали часы, оставшиеся до освобождения. Крестьяне угоняли скот в леса, чтобы уберечь его от оккупантов.

Красная Армия, ломая сопротивление противника, стремительно приближалась к границам Латвии. Шернер должен был навести порядок в охваченных паникой фашистских войсках. И он взялся за дело. Шернер и не думал рисовать перед немецкими солдатами картины заманчивого будущего великой Германии. Он хорошо понимал, что в создавшейся исторической обстановке такая реклама все равно успеха иметь не будет, да она и самому Шернеру была не по вкусу. Генерал считал, что лучшим средством для поднятая бодрости является страх. Немецкий солдат должен понимать: если на фронте есть хоть какой-то шанс остаться живым, то при встрече с пистолетом Шернера этот шанс равен нулю.

Шернер этого добился: он останавливал на рижских улицах трамваи, высаживал всех солдат и без всякого разбирательства гнал их на передовую линию. Его автомобиль часто носился по латвийским дорогам, и сам генерал охотно упражнялся в опрокидывании крестьянских повозок. Любую машину германской армии, которая без веских причин направлялась в сторону тыла, Шернер или его адъютант поджигали и собственноручно расстреливали хотя бы нескольких солдат. Ежедневно во всех частях и подразделениях на вечерней поверке перед строем оглашались списки расстрелянных «за трусость». Если Шернер обнаруживал, что у офицера в ствол пистолета не загнана пуля, то офицер этот погибал от пули самого генерала.

В отношениях с латышами господствующие немецкие круги придерживались принципа: «мавр прежде всего должен сделать свое дело». Поэтому Шернер усилил мобилизацию латышей.

В книге «Моя борьба» Гитлер прямо заявил, что «необходимое жизненное пространство» немецкий народ должен обеспечить себе за счет народов, населяющих восточные земли. Народы эти должны «исчезнуть и уступить свое место высшей, избранной богом расе— германцам». Это было смертным приговором для латышей.