Книга Арвида Григулиса – Часть вторая

Если кто из постояльцев начинал слишком роптать и заикался об уходе, на лице отчаявшегося хозяина возникали морщины, казалось — сейчас он расплачется:

— Ой, милый человек, хорошо ли это будет? По мне, вы можете идти. Я ведь вас только по доброте своей держу. Но шуцманам не нравится, если кругом чересчур много людей болтается. Мой племянник частенько заглядывает ко мне, справляется, живут ли все чинно и мирно.

Этого было достаточно, чтобы никто никуда не уходил.

Лейнасара и Вилиса поместили в самом овине. По вечерам, когда все расходились, они должны были следить за тем, чтобы большая печь топилась, по крайней мере, до десяти или одиннадцати. Из огромной печи клубами валил дым, поднимавшийся к колосникам. Все помещение было полно едкого дыма. Его не было только над самым глинобитным полом. Чтобы дым не ел глаза, Лейнасар и Вилис передвигались ползком. Более или менее терпимо было в яме, у самого устья печи. Но тут опять же стояла такая жара, что приходилось скидывать рубаху.

— Теперь я понимаю, почему в народных песнях овин обычно сравнивают с адом,— жаловался Вилис, и от дыма по его закоптевшим щекам катились слезы.

— Да, мы попали в лапы к живодеру,—соглашался Лейнасар, страдавший не меньше Вилиса.— Единственная надежда на то, что нас скоро отсюда отзовут.

Но и эта надежда пока не сбывалась. Целую неделю ими никто не интересовался. 14 октября, все еще не привыкшие к ужасам овина, они узнали, что днем раньше немцы выгнаны из Риги; Об этом сообщил Тирлаук.

— И это все? — спросил Лейнасар.

— Разве мало?

— А надежды «курелисовцев» на волнения, а помощь иностранных держав? А все планы ЛЦС?

— Надо ждать. Все будет.

— Когда на горе рак свистнет!—вставил Вилис. Падение Риги хозяина не удручило. Он продолжал распоряжаться. Наконец Тирлаук не стерпел:

— Разве не надо бы бросить всю эту ерунду и хоть добрый самогон сварить?

— Пока латыш шевелится и крышка на гробу еще не приколочена, он работает,— пропищал хозяин, не пускаясь в дальнейшие разговоры.

— Чужими руками! — крикнул ему вслед Тирлаук, но хозяин попросту не расслышал этого.

Под утро они встретили крестьянина, который на лошади возвращался в Павилосту из Лиепаи, куда немцы погнали его на работу. Он довез их до Павилосты. Тут они договорились с шофером машины, которая после обеда выезжала в Вентспилс через Кулдигу.

Таким образом, Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн, уехав 19 сентября 1944 года на моторном катере «Гулкие» в Швецию, вечером 11 октября вернулись сушей в Вентспилс. Дважды они пытались оставить эту землю. Дважды эта земля притягивала их обратно.

В Вентспилсе за это время, казалось, ничего не изменилось. Только стало больше замаскированных окон. Раньше воздушные налеты словно обходили город Если кто и закрывал окно какой-нибудь тряпкой, то скорее для того, чтобы с улицы не заглядывали прохожие. По вечерам можно было хорошо передвигаться— на улицах было светло. Теперь стало темнее.

Лейнасар с Вилисом решили отправиться к Тирлау-ку. То и дело спытыкаясь в темноте на неровной мостовод» они чуть было не прошли мимо. Первым спохватился Вилис:

— Притормози, приехали.

Это в самом деле был дом Тирлаука. Но в окнах было темно, внутри — мертвая тишина.

— Должно быть, опять смотался куда-нибудь самогон жрать,— сердился Лейнасар.

— Хотя жена должна дома быть.

Лейнасар вошел в палисадник и постучался в окно. Никаких признаков жизни. Подошел к другому окну — то же самое.

— Тут пахнет чем-то нехорошим,— проворчал Вилис.

— Да, плохая примета,— согласился Лейнасар.

— Но надо же все-таки куда-то на ночь забраться. Решили пойти к начальнику сплавной конторы Юрьяку. Но до Юрьяка они не дошли. Повезло. В более освещенной части улицы они увидели шедшего им навстречу человека. Хотели шмыгнуть в подворотню, но человек показался им знакомым.

— Не Юбочник ли?

Затем они, видимо, надоели хромому, и он показал рукой на дверь. Они решили, что все опасности позади, но надпись на дверях говорила о другом: «Контроль железнодорожных документов».

За этой дверью Вилис и Лейнасар попали в руки немецкого офицера, встретившего их подозрительным взглядом. Лейнасар опять поспешил рассказать старую сказку о «Телефункене», о транспорте станков, присочинив при этом, что их была большая группа и что в Клайпеде, во время воздушного налета, они потеряли ДРУГ друга.

Офицер равнодушно слушал и, казалось, не верил ни одному слову из всего того, что рассказывали эти подозрительные юноши. Но и на сей раз выручил случай. Офицера начала донимать зевота. Чтобь1 изба-виться от сонливости, он встряхнулся. Только теперь он нашел нужным обратить внимание на гдыньскую печать СС и даже бегло взглянуть на разрешение коменданта данцигского вокзала. Офицер еще раз зевнул и с таким же безразличным видом вернул им паспорта:

— Убирайтесь, вас все равно где-нибудь пристрелят.

Обреченные на расстрел, они проворно шмыгнули в дверь с надписью: «Поезд в Ост ланд». За ней опять находилось помещение для ожидания. Но тут не было ни души. Направления, по которому ездили обычно ожидающие тут пассажиры, уже не существовало.

Слоняясь по рельсам и часто спотьхкаясь в темноте, Лейнасар и Вилис заметили вдали свет. Он рос, медленно приближаясь, потом вдруг разделился на две мерцающие точки.

— Ведь это паровоз,— обрадовался Вилис,— давай влезем.

— Если мы будем лезть куда попало, то очень скоро опять окажемся в Цопоте,— сказал Лейнасар.

— Черт ее знает, эту Кретингу. Кругом темно, как в котле с дегтем. Паровозы-призраки появятся в темноте и опять исчезнут.

— Преддверие ада,— проворчал Лейнасар, оступившись.

Наконец они узнали от какого-то железнодорожника-литовца, что в одиннадцать часов на Кретингу еще пойдет состав. Железнодорожник даже показал им, где стоит этот поезд.

В Кретингу поезд прибыл в ту же ночь.

Дорога из Данцига до Кретинги продолжалась трое суток.

К станции поезд подошел без огней. Они вылезли из вагона в черную ночь; казалось, что кругом открытое поле. Может быть, поезд остановился, не дойдя до станции?

Проходя мимо паровоза, Лейнасар спросил машиниста;

— Где. же Кретинга?

— Тут,— резко ответил машинист.

Грохоча котелками, во мрак ушел отряд солдат.

— Может, пойдем за ними? — спросил Вилис.

— Черт знает, куда мы так. зайдем,— отрубил Лейнасар.

Но во мраке, поглотившем солдат, Лейнасар и Вилис наконец заметили полоску света, которая вскоре опять исчезла.

— Там, должно быть, дверь или окно,— решил Лейнасар.

Они наткнулись на какое-то строение. Это был временный вокзал. Опять сверкнула полоса света. Кто-то, видимо, открыл дверь.

— Значит, Кретинга эта все же здесь.— Вилис, облегченно вздыхая, открыл дверь. Вздох его оборвался: железнодорожная охрана проверяла документы. Помещение было до отказа забито стариками, старухами и детьми. Вилис и Лейнасар были тут единственными мо-лодыми мужчинами «Если нас примут за дезертиров, то все наши старания окажутся напрасными»,— решил Вилис, подавая паспорт хромому солдату. Тот проковылял поближе к лампочке, смотрел, смотрел, но так ничего и не понял.

— Документы, документы, документы,— трижды спросил он разными интонациями.

Скайдынь посетовал, что ему, наверно, придется остаться до вечера. Про обратный путь ему было все известно. Надо двигаться на Кенигсберг, затем на Клайпеду. Билеты еще продают, но на расстояние не больше пятидесяти километров, и в каждом случае — только с разрешения коменданта.

Как раз это и хотел узнать Лейнасар, и он поспешил избавиться от старого знакомого.

Комендант станции, заросший щетиной, с воспаленными от бессонницы глазами, в помятом мундире, небрежно выслушал Лейнасара: они, сотрудники «Теле-функена», сопровождали до Данцига заводское оборудование, теперь им надо отправиться назад, чтобы вывезти еще кое-что из районов, находящихся под угрозой. Комендант взглянул на их документы с печатями ОС и швырнул на стол две заранее приготовленные записки. Вилис и Лейнасар битых четыре часа простояли у билетной кассы, где их обслужила удивленная немка — в сторону Кенигсберга, видимо, билеты покупались редко.

Всю дорогу, почти до самой Клайпеды, они ехали в полупустых вагонах поездов, шедших без всякого расписания. Движение на железной дороге регулировалось станционными комендантами по особым распоряжениям. Среди пассажиров были железнодорожники, редкие штатские и небольшие группки военных. На некоторых станциях приходилось простаивать целый день. Лейнасар с Вилисом держались в стороне от остальных пассажиров, не вступая ни с кем в разговоры. Разрешение данцигского коменданта, а также разрешения комендантов других станций открывали медленный и нудный путь.

Лейнасар и Вилис почти не разговаривали между собой. И на станциях, из вагонов, в которых они томились на запасных путях, и в дороге они видели бесконечные вереницы составов, мчавшихся в сторону Германии.

Вскоре оба уснули крепким сном с твердой верой во всемогущество шведского консула.

На другое утро они узнали от Калниня, что шведский консул находится в Данциге. На полупустом цопотском рынке Вилису за чулки дали немалую пачку марок. И тут никто не дорожил фашистской валютой.

Уже в обед они были в Данциге. В городе кишело, как в неводе. По переполненным улицам спешили взволнованные люди в штатском и военном. Какое огромное значение имели эти немногие километры, отделявшие Цопот от Данцига! Такие странности возможны только в дикой военной сутолоке, когда крутом все рушится.

Без всякого труда они быстро разыскали шведское консульство. Прилизанному сотруднику они объяснили, что прибыли из Стокгольма и хотят видеть консула Сотрудник попросил подождать и исчез. Вилис и Лейнасар принялись перелистывать разноцветные каталоги и проспекты пароходных компаний. Перелистывать пришлось долго. Прилизанный сотрудник вернулся нескоро. Кругом было очень тихо, только где-то за стенкой стрекотала пишущая машинка — быстро-быстро, захлебывалась на минутку и стрекотала снова. Машинка выстукивала песню бизнесменов. Она пела о том, что для торгаша война такая же сделка, как любая другая, только повыгодней. Она пела о том, что шведская сталь, которую ввозили в Германию, несла горе и стоила жизни множеству людей. Она пела о том, что где-то есть женщины и девушки, которые ценою горя и крови других приобретают роскошные наряды и нежатся на морских курортах, где слышны залпы не пушек, а праздничных фейерверков.

Весь! Разве там зенитки! Ты что, жену ищешь? Сиксдорф! Сиксдорф! Налево взгляни, за этой купой! Если там что шевелится, бей! Все выпустил! Нет, нет, назад!

Выше! Живо, вниз, на бреющем! Опять готов! Жаль, что тебе вчера, перед смертью, гауптвахты не дал! Денной!

Домой, идиоты!

Вилис швырнул наушники. Со лба текли крупные, тяжелые капли пота. Не сказав ни слова, он встал, вышел в сад и, ничего не чувствуя, принялся грызть кислое яблоко. ^ Лейнасар вылез из печи только к обеду, весь – в пепле и саже, но он сргрелся и был готов опять идти на берег:

ждать лодки. Шторм усиливался, и дождаться лодки не было никакой надежды. Швеция молчала. Но ВИЛИС Й Лейнасар снова пошли на берег. Дежурным на ночь Гинтер назначил Тирлаука. Тот пришел, посмотрел на море, передернулся и ушел.

— Батарейку хотя бы оставь! — крикнул ему вслед Лейнасар. I Тирлаук обернулся:

— Нечего зря дурачиться. Шведы в такую погоду не поедут. Батарейка стоит денег:

Только когда у Лейнасара от холода опять застучали зубы, он, не дождавшиеь утра, вернулся в дом лесника.

На третий день —18 сентября — шторм утих, но все еще дул довольно сильный ветер. Лейнаеар решил вечером на берег не ходить. Вилис не стерпел и пошел.

Лейнасар уже спал, когда после полуночи примчался Вилис.

— Катер! Живо! — закричал он, задыхаясь, едва переступив порог.

— В самом деле?! — Лейнасар вскочил. К счастью, он спал одетым. Схватил на ходу портативный радиоприемник и кинулся вон.

— Какой катер, шведский?—спросил он на бегу.

— Нет, наш. Паул Калнинь нанял за золотые часы и две горсти Клариных драгоценностей. Будет шикарная компания.

— Не полон ли уже?

— Нет. Сегодня после обеда только договорились.

И опять же с этим подыханием. Когда я конфирмовался, пастор говорил, что после смерти человек продолжает жить на небесах. А какая же там может быть жизнь, если кости твои остаются тут? А если и живешь, то получается, что поездка на небеса — это вроде поездки в Швецию. Одна часть уезжает, ее тут уже нет, а другая продолжает жить. Часы все равно продолжают скрипеть и бить. Яблоки все равно сыплются с деревьев.

— А ты хочешь, чтобы жизнь остановилась вместе с тобой?

— Те, которые уезжают, этого хотели бы. Но из> этого, наверно, ничего не выйдет.

Озол поднял голову.

— Послушай, дыхни!

— Ошибаешься, я не пил.

— Тогда не болтай.

Вилис сел на покрытую полосатым одеялом кровать.

Такие одеяла выглядят очень старомодными. Должно быть, потому, что латышские крестьянки ткали их так еще несколько сот лет назад. Основа серая, а в определенных местах серый цвет сменяют полосы трех-четырех цветов. Именно такие одеяла ткала и мать Вилиса, крестьянка Апской округи. Только полосы у них были немного другого цвета.

Вилис растянулся на кровати и ощутил под щекой приятно мягкую подушку. Она так и приглашала отдохнуть, но Вилис никак не мог успокоиться.

— Послушай, Озол!

— Сеанс болтовни еще не окончен?

— Окончен, я только хотел знать, в самом ли деле в этой чертовой штуке все так тихо?

—На, послушай.

— Принципиально такую дрянь к ушам не подношу.

— Так какого же черта тебя радистом зачислили?

— Может, потому и зачислили.

— Иди, иди, послушай. Не пожалеешь.

— Давай разок, для пробы можно.

Когда Советская Армия подошла к Риге, город напоминал встревоженный муравейник.

Повозки с беженцами двигались в Курземе. Счастливыми оказывались те, чьи беженские мытарства прекращались стремительными бросками Советской Армии или кому удавалось спастись в лесах. В освобожденных районах они возвращались в свои дома, к мирной жизни. Для остальных невзгоды все увеличивались. Все чаще немцы останавливали беженцев в 10—20 километрах от линии фронта и гнали их на оборонительные работы.

В Риге царил полный хаос.

- Наконец немцы решили вывезти из Латвии как можно больше населения. В конце сентября было опубликовано официальное сообщение:

«Эвакуация гражданского населения Латвии в Великую Германию с настоящего времени значительно облегчается. Необходимые до сих пор, заверенные в Управлении труда и в полицейских инстанциях разрешения на выезд отменяются.

В Германии беженцев встречают представители Министерства по Восточным землям, национал-социалистской партии, а также представитель органов цомо – щи латышам. После короткого пребывания в транзитном лагере эвакуированных расселят по разным округам, преимущественно в Померании и Мекленбурге.

Лица, которые имеют возможность поселиться у родственников или у знакомых в остальных округах Германии, могут сразу же продолжать путь. Рейхсффрер установил, что каждый латышский беженец, поселяющийся в Германии, приравнивается к эвакуированным государственным немцам.

И на этот раз «курелисовцы» предпринимали очередной рейд «самоснабжения». Вилис, поглядев на их торг, пошел дальше. Усевшись у самой воды, он стал наблюдать за тихим течением реки. Просто не верилось, что река течет здесь уже сотни, тысячи лет. Она выглядела молодой и свежей, безразличной ко всему, что делалось сегодня на ее берегах. Война пройдет, а река будет продолжать свой бесконечный путь. По-прежнему на ее берегах будут жить и мирно трудиться люди.

Военные события отойдут в далекое прошлое, постепенно их, словно течением, унесет в море. Никто даже не вспомнит о них. Никто не вспомнит и о нем, Вилисе Кронкалне. Неужели он вытащил пустой лотерейный билет?

— Ну что, в последний раз Даугавой любуетесь? —

раздался у него за спиной чей-то голос. Это был Грегор.

Он уселся рядом с Вилисом.

— Почему в последний?

— Получен приказ Еккельна перебираться в Курземе.

— Когда мы перебираемся?

— Приказано немедленно выступить, но Упелниек пока колеблется. Надеется выклянчить разрешение расположиться в Риге.

— Удастся ему?

— Конечно, не удастся.

— А как же с его планами?

— Знаете что, радист, я пришел проститься с Даугавой. Хочу сегодня 6ьть откровенным с рекой наших предков и заодно с вами. Я все меньше и меньше верю в игру, которую мы затеяли. Вы слышите грохот эшелонов? Вы слышите, как гудит по всему горизонту, почти у самого Кокнесе? А что мы между этими двумя.

гигантскими силами? Песчинка, не более. Любая из этих сил, даже погибая, может уничтожить нас без всякого усилия.

— Упелниек ведь учит, и вы сами пишете об этом в нелегальной «Свободной Латвии», что малых народов нет и что борьба народа за свое будущее никогда не бывает малозначительной.

— Но неужели вы уверены, что путь, по которому мы идем,— единственно возможный путь для латышского народа?