Книга Арвида Григулиса – Часть вторая

Только спустя неделю к овину подъехал на грузовике Паэгле и сказал, что Лейнасар, Вилис и Тирлаук немедленно должны уехать с ним.

— Слава богу!—воскликнул Тирлаук.— Еще два дня, и я тут же в овине повесился бы.

Иначе к этой новости отнесся хозяин.

— Как же это так? В самую страду? Да разве мы не могли хоть недельку еще поработать, сделали бы самое необходимое? — пищал он.

— Приказ Доктора, я тут ничего не могу поделать,— оправдывался Паэгле.

— Но, может быть, Доктор согласился бы? Надо было поговорить.

— Приказ есть приказ, тут и говорить нечего,—отрубил Паэгле.

Будучи кавалером ордена Лачплесиса с двадцатого года, хозяин еще помнил дисциплину и примирился.

Паэгле только разрешил им помыться и отряхнуть с одежды пыль.

—- Куда мы едем?—-спросил Лейнасар, влезая в машину.

— В Гриниеки,— ответил Паэгле.

7

Гриниеки находились километрах в пятнадцати южнее Вентспилса. На седьмом километре грузовик, на котором везли Лейнасара – Вилиса и Тирлаука, ждала легковая машина. Когда они подъехали! к ней почти вплотную, она тоже двинулась вперед.

— Что это за колымага? Не фрицевская ли ловушка? — спросил Лейнасар.

— Ничего подобного. Это штабная машина Доктора. Тут начинается наша зона,— объяснил – Паэгле.

— Какая это наша зона?

— С этого места берег охраняют ребята Себриса. Что это за ребята Себриса, Лейнасар еще не понимал, но раз речь шла о «нашей зоне», стало быть, все, наверно, в порядке.

На одном перекрестке томилась бездельем группа молодых парней в потрепанных немецких мундирах. Когда машины приблизились, один на них повелительно поднял руку, но, заглянув в легковую машину, кивнул, чтобы ехали дальше» и даже приложил руку к шапке.

Сам хозяин за цеп не брался. Тирлаук утверждал, что это из-за штанов. Никто не мог понять, на чем они все-таки держатся: обычно они сползали так низко, что большой бугристый живот закрывался лишь грязной рубахой. Казалось, стоит хозяину неудачно нагнуться, и он запутается в своих штанах. Тирлаук все надеялся на это. Хоть поиздеваться бы над кровопийцей. Но Тирлаук этого так и не дождался.

озяину почему-то никто не перечил, хотя он ни-когда даже не ругался, да и вообще не умел повышать голоса. Глотка, видимо, была не так устроена. Он только пищал, точно мышь, и когда что-нибудь делали йе так, как ему хотелось, в писке его слышалось отчаяние. Голос становился слезливым.

Если кто небрежно обращался с хлебом, старик пищал:

— Латыши, милые, что же это вы? Народ так бедует, так бедует, а вы последние крохи по ветру пустить хотите.

После обеда прибирали солому, веяли зерно и тащили мякину на сеновал. Затем надо было ссыпать зерно в мешки и везти его в клеть. Это тоже делалось по строго установленной процедуре. Сперва зерно сыпали в большую окованную железом меру, а уже оттуда по мешкам. Каждая мера отмечалась палочкой в потрепанной записной книжке.

Когда на току было прибрано, хозяин говорил, сколько натаскать в овин на завтра. Постояльцы клали на колосники не больше, чем предстояло на следующий день обмолотить, растапливали печь. Тем временем хозяин с хозяйкой хлопотали в клети. В этих случаях никому не разрешалось туда и близко подходить. Однажды Тирлаук все же подсмотрел, что они там делают.

— Они прячут зерно,— сообщил он.— В клети остается только часть обмолота.

От этого никому легче не стало.

Они не ошиблись. Паэгле отступил на шаг, вгляделся в них и широко раскрыл глаза.

— Привидения, что ли?

— Пока еще нет.

Паэгле быстро повернул обратно. Кругом ни души.

— Идите за мной,— бросил он и чуть ли не бегом зашагал от них.

Лейнасар и Вилис едва поспевали за ним. Паэгле свернул в ближайший переулок, открыл калитку в какой-то огород и исчез.

Когда Лейнасар и Вилис вошли в огород, из темноты раздался голос:

— Сюда!

На огороде построек не было. Видимо, это был пустой, убранный огород. Только в одном конце маячили два стога сена. Оттуда и доносился голос Паэгле. Все трое встали в тени стога.

— Насколько мне известно, вы оба должны быть или в Германии, или на том свете,— тихо сказал Паэгле.

— На том свете мы пока еще не были, но где-то у немцев были,— отрубил Вилис.

Лейнасар рассказал об их злоключениях на «Гулби-Се», о Гдыне, о возвращении.

— Но что здесь, собственно, делается? У Тирлаука тихо как на кладбище.

— Тирлаука через неделю после вашего отъезда забрали немцы. Взяли еще кое-кого. В самом Вентспил-се уже не так безопасно, как раньше. Немцы что-то разнюхали и насторожились.

— Что теперь с Тирлауком?

— Ничего особенного. Мы выкупили его. Пришлось целую свинью отдать. Теперь он живет на хуторе. За городом неопасно. Все прибрежные усадьбы забиты еще больше, чем раньше, а народ все валит сюда толпами. Немцам поживиться чем-нибудь трудно. К тому же у нас там теперь своя охрана. Зато по городу немцы рыщут больше прежнего. Может быть, потому что Рига пала. йуй — Рига пала?! — воскликнул Вилис.

— Официальных сведений нет. Пока что только слухи. Но эти слухи в любой день могут подтвердиться. Вам тоже оставаться в городе нельзя. Вы оба попали в список разыскиваемых лиц. Лейнасар даже вместе с фотографией. Видимо, из-за того, что вы были в Скривери. Кто-то из «курелисовцев» донес на вас.

— Лодки к шведам ходят? — спросил Лейнасар. Паэгле рассказал, что через несколько дней после отплытия «Гулбиса» связь со Швецией опять была потеряна. Люди переправляются кто как может. Доктор костит Лейнасара.

— За что же? — удивился Лейнасар.

— Доктор перебросил в Швецию Карнитиса. Два дня назад Карнитис вернулся. Шведам о «Гулбисе» все известно. О задержании Лейнасара тоже. Связь они прервали умышленно. Не надеются на код. Опасаются, что Лейнасар выдал его немцам.

— Сволочи!

— Карнитис привез новый код, но связи еще нет. Доктор приказал как можно скорее возобновить связь.

Однообразный перестук колес сливался с тишиной словно растворяясь в ней. По крайней мере, так казалось Вилису. Он прижался лицом к окну вагона, пытаясь что-то разглядеть. Но ничего не видел, кроме дождя и скользящих мимо теней. Некоторые паровозы шли совсем без огней. Тогда пробегала лишь длинная черная тень. Какое-то время они, видимо, ехали вдоль лиственного леса, ибо вместе с дождем и ветром об окно вагона ударилось несколько покоробившихся листьев. В ночном мраке они тоже были черные.

Но они непременно желтые, они должны быть желтыми, ведь теперь осень. Поэты много пишут о падающих листьях, рисуя образ потерянных мечтаний и надежд. Весной, когда Вилис покидал Ригу, цвели ябло~ ни, Ни о чем таком необыкновенном он не мечтал, но все-таки все было не так, как теперь. Цвели ведь яб-лони. А теперь в окно стучали только дождь и ветер. » И еще бились в стекло опавшие листья. Очень странная была тогда весна, но разве эта осень не более странная? Разве она отмечена только несбывшимися мечтами?

Для очень, очень многих эта осень станет цветущей весной, принесет им новую жизнь. Но почему для него, для Вилиса Кронкална, эта осень только осень и больше ничто? Вилис Кронкалн, почему это так? Почему? Потому, что – ты не знаешь своего места в жизни.

Есть люди, которые знают свое место в жизни, знают и тогда, когда дождь и ветер стучат в окна Они никогда не бывают одиноки. А ты не знал своего места к тогда, когда цвели яблони. Лейнасар спокойно спит. Ему не мешают стучащие в окно вагона дождь, ветер и опавшие листья. Знает ли он свое место в жизни? Кажется, знает. Но только потому» что он боится думать. Если думает, то только в одном направлении. Ладно, пускай я, Вилис Кронкалн, стал осенним листом, который ветер швыряет как хочет. А он, Ансис Лейнасар, разве не осенний лист? Он думает, что нет, но он точно такой же лист. Точно такой! Все, все отщепенцы становятся осенними листьями. Осенью дерево скидывает ненужное. Может быть, точно так же жизнь скинет и Ансиса Лейнасара, и Вилиса Кронкална.

Перед отъездом он зашел попрощаться со своими сожителями. Вилис как раз собирался к хозяйке пропустить свою рюмку ликера. Он не очень благоволил к этому разложившемуся политикану, от которого так и разило эгоизмом. Его приход даже взбесил Вилиса.

Калнинь же, наоборот, был в прекрасном расположении духа.

— Я пришел проститься и пожелать вам всего доброго от себя лично и от имени жены. Господин Лейнасар, наверное, опять у шведского консула? Передайте ему привет от нас и благодарность за оказанную в трудную минуту помощь.

— Значит, вы уезжаете?

— Уезжаем.

— Куда?

— Думаю направиться в Дрезден. У нас пока, слава богу, еще есть друзья в разных концах света.

— Счастливого пути, — Благодарю.

Если бы на этом церемония прощания окончилась, то оба путешественника, наверно, мирно расстались бы и Паул Калнинь ни от кого не услышал бы правды до конца дней своих. Но, к своему несчастью, Калнинь решил на прощанье поговорить обстоятельно.

Он с минутку помялся, затем медленно продолжал, склонив набок голову с белой бородкой:

— Не странно ли, что именно здесь я от знакомых узнал о ваших и вашего друга связях с ЛЦС?

— В нынешнее время чудес так много, что они перестают быть чудесами.

— В связи с этим я, со своей стороны, как исполняющий обязанности президента Латвийского государства, хочу от имени руководства ЛЦС выразить вам и господину Лейнасару благодарность за то, что вы сделали на пользу ЛЦС. Я имею в виду установление связи со Швецией.

— Откуда вам это известно?

— Про двух отважных латышских юношей, прибывших из Швеции, я знал еще в Латвии. Только за все путешествие мне и в голову не приходило, что это вы.

На этот раз Карнитис сообщил, что Лейнасар и Вилис смогут поехать первой лодкой. Этого было достаточно. Теперь только не надо было зевать. Шведы радировали, что лодка будет в ночь с 16 на 17 сентября. Вечером 16 сентября Лейнасар и Вилис перебрались на взморье. Ночь была холодной. Лейнасар мерз как собака. Вилису было немного лучше. У него был костюм потеплее, да и жировой покров потолще. В кустах на дюнах стояло еще несколько повозок, в них, укрывшись брезентом, дремали люди.

В первую ночь, дежурил Юрьяк. Сунув в рукав пальто карманный фонарик, он время от времени протягивал к морю руку и светил. На этот сигнал никто не отвечал. В темноте водное пространство словно вымерло. Как ни всматривайся, ничего не видать, кроме вздымающихся все выше и выше волн. К утру разыгрался настоящий шторм. Было ясно, что лодку ждать нечего.

В утренних сумерках одна за другой исчезали с дюн повозки. Юрьяк ушел. Вилис с Лейнасаром тоже поплелись домой.

— Никогда не думал, что в середине сентября, когда стоят еще такие теплые дни, ночью можно так страшно продрогнуть,— бормотал Вилис.

Лейнасар хотел что-то ответить, но только беззвучно пошевелил губами.

— Так недолго и насморк схватить,— проворчал Вилис.

В доме лесника в общей комнате было тепло, вчера вечером там топилась большая печь, пекли хлеб. Лейнасар сел на лежанку и прижался спиной к теплым кирпичам. Но печь его не согревала. Вилис прикорнул с другой стороны.

— Так ты не согреешься,—сказал он.

— Совсем тепла не чувствую,—пожаловался Лейнасар.

— Да, тебя-то ночью покрепче пробрало. Сколько ни жмись, все равно так не отойдешь.